Мятежная - Вероника Рот

– Если после всего этого вообще останутся фракции, – отвечает Линн, сгребая в комок пюре и кладя на ролл.

– Ты же не будешь делать сэндвич с пюре? – интересуюсь я.

– А если буду?

Между нашим и соседним столом проходит группа лихачей. Они старше Тобиаса, но не намного. У одной из девушек волосы выкрашены в пять разных цветов, а руки покрыты татуировками настолько, что я не вижу ни клочка простой кожи. Один из парней наклоняется к Тобиасу, который сидит к нему спиной.

– Трус, – шепчет он.

Пара других делают то же самое, проходя мимо. Рука Тобиаса с ножом, которым он мажет масло на хлеб, замирает, и он смотрит на стол.

Я сижу в напряжении, ожидая, что он взорвется.

– Идиоты, – возмущается Лорен. – И правдолюбы, заставившие тебя выложить историю твоей жизни на всеобщее обозрение… тоже идиоты.

Тобиас не отвечает. Он кладет на стол нож и кусок хлеба и встает. Ищет кого-то взглядом.

– Пора прекратить это, – отстраненно говорит он и направляется куда-то в сторону. Я не сразу понимаю куда. А затем вижу и догадываюсь – ничего хорошего уже не произойдет.

Он минует столы с таким изяществом, будто его тело из ртути, а не из мускулов. Я несусь вслед за ним, расталкивая людей и бормоча извинения.

Тобиас идет прямо к Маркусу. Тот сидит вместе с двумя правдолюбами, постарше.

Протянув руки, Тобиас хватает его за воротник и выдергивает из-за стола. Маркус открывает рот, хочет что-то сказать, но это – его ошибка, поскольку Тобиас изо всех сил бьет ему по зубам. Раздается крик, но никто не рвется на помощь Маркусу. В конце концов, здесь слишком много лихачей.

Вытолкав Маркуса на середину кафетерия, где на полу изображена эмблема Правдолюбия, Тобиас толкает его. Маркус падает на одну из чаш весов, прикрывая лицо руками, и я не могу рассмотреть, какие у него повреждения.

Тобиас ставит пятку на горло собственному отцу. Маркус бьет ему по ноге. У него по губам течет кровь. Но даже в лучшие свои годы он вряд ли был сильнее, чем его сын сейчас. Тобиас расстегивает и вытаскивает ремень из джинсов.

Поднимает ногу с горла Маркуса и замахивается.

– Это для твоего же блага, – заявляет он.

Я помню, что именно эти слова Маркус говорил Тобиасу на симуляциях, в пейзаже страха.

Ремень свистит и ударяет Маркуса по руке. У него ярко-красное лицо, он прикрывает голову. Следующий удар приходится по спине. От столов, где сидят лихачи, раздается хохот, но мне не смешно. Совсем не смешно.

Я наконец-то прихожу в чувство. Подбегаю к Тобиасу и хватаю его за плечо.

– Прекрати! – кричу я. – Тобиас, прекрати немедленно!

Когда он оборачивается ко мне, я ожидаю встретить безумный взгляд, но ошибаюсь. Лицо не покраснело, дыхание ровное. Поступок не был импульсивным, а четко обдуманным.

Бросая ремень, он сует руку в карман. Достает оттуда серебряную цепочку с висящим на ней кольцом. Маркус лежит на боку, судорожно дыша. Тобиас бросает кольцо на пол, перед лицом своего отца. Кольцо из тусклого серого металла, обручальное кольцо альтруиста.

– Привет тебе от матери, – говорит Тобиас.

И уходит.

Мне требуется пара секунд, чтобы снова начать нормально дышать. Когда у меня получается, я оставляю скорчившегося на полу Маркуса и бегу за Тобиасом. Догоняю его только в коридоре.

– Что это было?! – спрашиваю я.

Тобиас нажимает кнопку лифта «ВНИЗ» и даже не оборачивается ко мне.

– Возникла необходимость, – отвечает он.

– Для чего? – спрашиваю я.

– Что, тебе его теперь жалко? – мрачно спрашивает Тобиас. – Ты знаешь, сколько раз он со мной такое проделывал? Как ты думаешь, у кого я научился?

Я чувствую себя так, будто сейчас разобьюсь на части. Это все рассчитано, словно Тобиас заранее продумал всю последовательность. Репетировал слова перед зеркалом. Знал все наизусть и просто сыграл другую роль в постановке.

– Нет, – тихо отвечаю я. – Мне вовсе не жаль его.

– Тогда что, Трис? – спрашивает он. Грубым голосом, таким, от которого я могу сломаться. – Последнюю неделю тебя не волновало, что я делаю и говорю. Что изменилось?

Я начинаю бояться его. Не знаю, как разговаривать, когда он в таком непредсказуемом состоянии. Ярость кипит в нем, скрытая под поверхностью, точно так же, как моя жестокость. У нас обоих внутри идет война. Иногда помогает выжить. А иногда – грозит нас уничтожить.

– Ничего.

Раздается сигнал лифта. Он входит внутрь и нажимает кнопку. Двери разделяют нас. Я гляжу на шлифованный металл и пытаюсь обдумать события последних десяти минут.

«Пора прекратить это», – сказал он. «Это» – глупое положение, в которое он попал после допроса, когда признался, что ушел в Лихачество из-за отца. А теперь он публично побил Маркуса. Чтобы все лихачи были свидетелями.

Зачем? Ради своей гордости? Вряд ли. Он слишком хорошо все продумал.

Возвращаясь к кафетерию, я вижу, как мужчина-правдолюб ведет Маркуса в туалет. Он идет медленно, но не сутулясь, значит, Тобиас не нанес ему серьезных травм.

Я совсем забыла о том, что услышала в Товариществе. Об информации, ради которой мой отец рискнул своей жизнью. Возможно, напоминаю я себе. Было бы не слишком умно верить Маркусу. И я пообещала себе, что больше не спрошу его об этом.

Я слоняюсь у дверей туалета, и когда правдолюб выходит, то сразу же влетаю внутрь. Маркус сидит на полу у раковины, прижав ко рту скомканные бумажные полотенца. Глядит на меня без особой радости.

– Что, злорадствовать пришла? – спрашивает он. – Убирайся.

– Нет, – отвечаю я.

В самом деле, зачем я здесь?

– Ну и? – спрашивает он, выжидательно глядя на меня.

– Думаю, надо тебе напомнить, – говорю я. – Что бы ты там ни хотел получить обратно от Джанин, ты не сможешь сделать в одиночку или с помощью людей из Альтруизма.

– Я думал, мы уже закончили, – замечает он сквозь полотенца. – Мысль о том, что ты можешь помочь…

– Не знаю, откуда у тебя заблуждение насчет моей бесполезности, но суть именно в этом, – делаю я резкий выпад. – Мне неинтересно снова все выслушивать. Я лишь хочу сказать, когда ты перестанешь заблуждаться и будешь в отчаянии, то знай, к кому идти.

В дверях я сталкиваюсь с правдолюбом, который несет пакет со льдом.