Нопэрапон, или По образу и подобию - Генри Лайон Олди

Возвращался Мотоеси с базара уже в середине дня. Изрядно нагруженный и уставший, провожаемый уважительными взглядами продавцов. Перебросив через плечо две связанные ремнем объемистые сумки, юноша свернул в ближайший переулок.

Переулок Чахлых Орхидей.

Согласно легенде, во времена падения дома Тайра в конце этого переулка жил некий состоятельный горожанин по имени Юеда, который все свое свободное время посвящал выращиванию тигровых орхидей и весьма прославился этим искусством. Впрочем, во всех остальных отношениях горожанин ничем особым не выделялся – разве что своей уникальной скупостью. Однажды Юеда отказал влюбленному юноше в просьбе: тот просил у скряги одну-единственную орхидею для своей возлюбленной; в итоге отчаявшийся юноша покончил с собой, а Юеда был проклят. С тех пор все орхидеи у него (а заодно и во всем переулке) чахли прямо на глазах, несмотря на все старания горожанина. В конце концов Юеда тоже утопился с горя.

Говорили, что проклятие лежит на переулке и по сей день, но проверить это никому не приходило в голову: орхидеи здесь уже давно никто не выращивал.

Возле дома, где якобы жил вредный цветовод, расположился на рваной подстилке безногий нищий, с головой закутанный в пестрые лохмотья. Одеяние калеки напоминало ворох поясов в лавке старьевщика (возможно, так оно и было).

Нищий молча ждал, пока юноша подойдет поближе.

Возле подстилки на земле стояла деревянная плошка, в чреве которой покоилась горсть медяков.

Этот человек постоянно сидел здесь, и Мотоеси всякий раз, возвращаясь с рынка домой, бросал в его плошку пару монеток. Нищий благодарил юношу с непривычным для братии побирушек достоинством, всегда одними и теми же словами:

– Да будут дни молодого господина счастливыми и долгими! Вы добрый человек.

Это уже стало своего рода ритуалом: две монеты аккуратно ложатся в плошку, и в ответ – спокойная благодарность, произнесенная от души. У Мотоеси на сердце становилось теплее; ему было приятно расставаться с деньгами, слыша в ответ искренние слова, какие редко услышишь даже от людей близких.

Глухо звякают монеты.

Мотоеси невольно улыбается.

Нищий улыбается в ответ; улыбка цветком прорастает сквозь потрескавшуюся землю, сквозь густую сеть морщин, избороздивших лицо старца-калеки.

– Да будут дни молодого господина счастливыми и долгими! Вы добрый человек…

И вдруг совсем другим, звонким и ясным голосом:

– Берегитесь, господин! Сзади!..

Обернуться Мотоеси не успел. Из глаз юноши брызнули искры, и в следующее мгновение оказалось, что он лежит на земле.

Снег таял, обжигая скулу.

Прямо у самого рта, едва не отдавливая губы, чуть притопывала чья-то нога в сандалии желтой кожи, переплетенной витым шнуром.

– Ну что, молодой господинчик, будешь впредь более вежливым? – издевательски осведомились откуда-то сверху.

Мотоеси осмелился поднять взгляд, но сандалии это не понравилось. Носок ее угодил юноше в челюсть, перевернув несчастного на спину. Голова взорвалась умопомрачительной болью, челюсть ощутимо хрустнула, но, кажется, все-таки уцелела.

Стеклистое небо плыло кровавыми паутинками.

Там, в небе, горой Хиэй возвышался сухощавый человек лет тридцати пяти; узкое, хищное лицо поросло на правой щеке диким мясом лишая. Из-под длиннополой шерстяной накидки выглядывала рукоять меча, смешно напоминая собачий… нет, не напоминая.

И не смешно.

Человек не был самураем, о чем ясно говорил меч (один, короткий…), но надменности и презрения ему было не занимать-стать.

– Ты решил оскорбить меня? – Бесцветные губы скривились в улыбке-гримасе, источая холод. – Поклонился нищему калеке, сделав вид, что не заметил почтенного господина?! Это заслуживает тысячи смертей! Эй, Рикю, Таро – проучите-ка мерзавца!

Небо грязно выругалось, и на юношу, который только-только сумел встать по-собачьи, обрушился целый град пинков и ударов.

– За что?! – Крик превратился в хрип, а руки инстинктивно пытались защитить хотя бы лицо.

– Ты смотри! Оказывается, мы не желаем принимать кару за грехи с должным смирением! – Человек с лишаем забавлялся происходящим, не скрывая удовольствия. – Да бросьте вы торбы шерстить, успеете! – прикрикнул он на своих подручных. – Займитесь-ка лучше этим молокососом как следует!

«Разбойники! – пронзила юношу страшная догадка, заставив позабыть о боли, терзающей тело. – Живым не отпустят… чтоб донести не смог!»

Рикю и Таро – кряжистые детины, похожие на портовых грузчиков, но одетые побогаче – на миг оставили вожделенную добычу в покое, извлекая из-под одежды припрятанное оружие.

Короткую, окованную железом дубинку с шипами и нож-тесак.

Спектакль жизни близился к финалу.

В отчаянии юноша привстал, огляделся по сторонам – однако поблизости никого не было, кроме безногого нищего, отчаянно ругавшегося самыми черными словами. Увы, нищеброд ничем не мог помочь или помешать, и разбойники, прекрасно понимая это, попросту пропускали мимо ушей брань калеки.

Случайно их взгляды встретились: затравленный – юноши, и горящий гневом – старика нищего. Воздух между двумя парами глаз поплыл, словно над костром, юноша моргнул и увидел: маска.