Хейсар - Василий Горъ

Пятый день третьей десятины первого травника.

…Увидев искрящуюся молочно — белую стену, стоящую поперек ущелья Облачных Снов, я невольно вспомнил свои ощущения в тот день, когда увидел ее в первый раз. И горько усмехнулся — тогда, кое‑как продрав заспанные глаза и с большим трудом оторвав голову от накрытого плащом снопа сена, заменявшего мне подушку, я почему‑то решил, что истек кровью и оказался перед вратами в чертоги Вседержителя. Мысль о том, что за ними меня ожидает Последний Суд, мгновенно выморозила душу, и я, задохнувшись от обиды на Бога — Отца, лишившего меня права на месть, рванулся назад. Туда, где над Расколотой горой серебрился полупрозрачный серп Уны. Еще не зажившая рана на бедре, конечно же, раскрылась, и я почти сразу же провалился в блаженное забытье…

«Лучше бы я тогда действительно умер…» — угрюмо подумал я, потер давно заживший шрам, оставшийся на память о том листе[117], и вымученно зажмурился.

Увы, отдохновения это не принесло — перед моим внутренним взором тут же появилось холодное, как вечные снега Ан’гри, лицо Мэйнарии д’Атерн.

— Нам пора… — холодно бросила она. И, не заметив моего ошарашенного взгляда, торопливо вышла из комнаты.

«Мэй! Что с тобой творится?» — так же, как утром, мысленно спросил я, скрипнул зубами и услышал ехидный смешок Итлара из рода Максудов.

— Расслабься, Кром, это всего лишь облака! У нас их не боятся даже дети…

Я неторопливо открыл глаза, медленно повернул голову к Соколу и мысленно хмыкнул: мальчишка, с самого утра радовавшийся тому, что между мной и Мэй проползла змея[118], решил нарваться на ссору!

Мысленно отметив, что моя гард’эйт не собирается реагировать на прозвучавшее оскорбление, я придержал коня и демонстративно щелкнул ногтем по клюву своего чекана.

Сокол дерзко усмех нулся, потянулся к рукояти своего меча и… вылетел из седла, выбитый мощнейшим подзатыльником Крыла Бури. А через мгновение на землю упали первые капли крови побратима короля Неддара:

— Кром по прозвищу Меченый! Я, Вага из рода Аттарк, беру на себя долг моего ро’ори[119]. И плачу своей кровью за неосторожные слова, сорвавшиеся с его губ…

Насколько я знал обычаи хейсаров, не принять такое извинение можно было только в трех случаях — когда оскорбление касалось рода, женщины или оружия воина. Поэтому я склонил голову в знак того, что не держу на мальчишку зла, и тронул коня с места…

…В «чертогах Вседержителя» было сыро. Мелкая водяная взвесь, неподвижно висящая в воздухе, заключала каждого из нас в небольшой тусклый серый шар, на границе которого стирались цвета и глушились звуки: не знаю, как другие, а я видел перед собой только призрачную половинку крупа кобылки Мэй, полупрозрачный силуэт на месте спины своей гард’эйт. И изредка — темное пятно там, где должен был находиться конь Унгара из рода Аттарк.

Слышал и того меньше: мерный скрип своего седла, приглушенный перестук копыт и тихое бормотание самого толкового из всех женихов баронессы — если я не ошибаюсь, он рассказывал ей о том, как и для чего Снежный Барс создал ущелье Облачных Снов.

Настроение, и без того никудышное, становилось все хуже и хуже, и я постепенно погружался в бездну темного, как ночь, отчаяния.

…Когда я вернулся со двора, ведер и таза, выставленных в коридор, уже не было. А на том месте, куда я их выставил, стоял Сокол. И, кажется, прислушивался к тому, что происходит за стеной.

Услышав звук моих шагов, он мгновенно развернулся на месте, сделал вид, что просто проходил мимо, но, увидев мой голый торс, изменился в лице и возмущенно сжал кулаки. Впрочем, высказывать то, что он думает о человек е, пытающемся ворваться в комнату к баронессе д’Атерн полуодетым, он благоразумно не стал. И правильно сделал: для того, чтобы заставить себя успокоиться, мне пришлось мыться в ледяной воде минут двадцать — слишком много, учитывая планы Чарса Опаленного Уса, — поэтому я очень торопился и мог среагировать на любую задержку предельно жестко.

Кстати, судя по той торопливости, с которой он отшатнулся от двери в нашу комнату, и расстоянию, на которое отошел, прежде чем прислониться к стене, выглядел я в тот момент угрожающе.

Отметив, что он намеренно скрестил ноги и убрал руки за спину, я мысленно усмехнулся, рванул на себя дверь и скользнул в комнату, освещенную светом одной — единственной мерной свечи. Привычно выставив вперед левую руку и слегка отведя назад чекан.

— Почему так долго? — перекатившись на бок, обиженным шепотом спросила Мэй.

— Смывал запах конского пота… — буркнул я, задвинул засов, подтащил к двери лавку и вздрогнул, услышав в ее голосе легкую хрипотцу: