Сказки старого Вильнюса VI - Макс Фрай

Д

Думать, что проснулся, вставать, отправляться в душ, включать кофеварку, жарить гренки, потом одеваться, а на самом деле засыпать все глубже и глубже, из этого сна нет возврата, все – он.

Е

Едва проснувшись, снова уснуть, выскочить в какой-нибудь сон по соседству, как Герда и Кай бегали друг к другу из окон чердачных каморок, перешагнув водосточный желоб, раз – и на месте. А мы читали и думали: понятно, что сказка есть сказка, но вот бы и правда к кому-нибудь в гости вот так по крышам ходить!

Ж

Живым – после того, как во сне умер так убедительно, что теперь даже радоваться нет сил, только лежать и думать: ну вот, теперь все сначала, черт побери.

З

Забыть, что снилось, проснувшись, но помнить: было, что забывать. Это довольно мучительно, но вы еще можете вернуть себе утраченные воспоминания – в каком-нибудь другом сне, который, разумеется, в момент пробуждения тоже будет забыт.

И

Играть во сне в покер на пробуждение, проиграться, открыть глаза, удивиться собственной бодрости после, в лучшем случае, трех часов сна, обругать своих уже стремительно ускользающих из памяти приятелей шулерами и пойти на кухню варить какао – а что еще делать, если вскочил как дурак, в воскресенье, в половине шестого утра.

К

Книгой стоять на полке долгие годы и вдруг обнаружить, что кто-то открыл тебя и читает: внимательно, не пропуская ни слова, и это такое счастье, что даже не думаешь: «Только бы никогда не закрыл». Хотя весь предыдущий опыт свидетельствует, что закроет, но какая разница, если не прямо сейчас.

Л

Ликуя, проснуться, весь день летать, как на крыльях; какая разница, почему.

М

Марс – не лучшее место для пробуждения, но некоторые все-таки просыпаются там. Дико вращая глазами, озираются по сторонам, теряют сознание, вдохнув непригодный для дыхания воздух, впадают в беспамятство, умирают и только потом просыпаются дома, на земле. Некоторые прохожие, спешащие по своим бесхитростным повседневным делам, – мертвые покорители Марса, только сами об этом не знают; может, оно и к лучшему, не все о себе следует знать.

Н

Не там, где заснул накануне, довольно легко проснуться. Многие это делали не раз. Что действительно трудно – не вспомнить, буквально спустя секунду, как вчера укладывался на эту зеленую простыню, в комнате с двумя окнами, оба выходят на улицу Мелагену, узоры на ковре складываются в забавные одноглазые лица, знакомые с детства, даже сомневаться смешно.

О

Оплакивая – уже и не вспомнить, кого.

П

Приехать. Любая дорога – сон, в дороге мы есть лишь отчасти, и заново овеществляемся всякий раз, когда шасси самолета касаются земли, матросы берут в руки швартовы, поезд ползет вдоль перрона так медленно, что ничего уже не успеть.

Р

Рыб, живых, только что пойманных, бросила сказочная принцесса на голое брюхо спящего мужа, который не знал, что такое страх, всюду искал возможности его испытать и вот наконец получилось, пляска агонизирующих окуней покончила с его сказочным бесстрашием раз и навсегда.

С

Стоя перед зеркалом, из которого, сонно моргая, глядит не то чтобы неприятный, но чужой, совершенно незнакомый человек.

Т

Торопливо, больше всего на свете боясь умолкнуть, перечисляя вслух имена всех, кого не любил, в надежде успеть как-то это исправить в самый последний момент, на зыбком мосту, ведущем с берега жизни (сновидений) на берег забвения (так называемой яви).

У

Умереть – означает наконец-то проснуться; по крайней мере, так говорят. Не удивительно, что человечество мечтает о бессмертии, натягивает на голову общее, одно на всех драное одеяло реальности, крепко держится за него, кому же охота вскакивать на работу в сияющий понедельник вечности, в адовы шесть утра.

Ф

Форменную шинель Младшего Вопрошающего Аскета кондитерской канцелярии Пятого Берега так и не сняв – сходи теперь с ума, пытаясь понять, что у тебя вместо пижамы, откуда оно взялось и что вообще происходит.

Х

Ходить во сне и вдруг уткнуться в стену, твердую и неожиданно холодную, словно в доме никогда не топили, хотя потом окажется, на комнатном термометре плюс двадцать пять.

Ц

Целоваться; то есть сначала начать целоваться, а потом уже осознать, что происходит, обрадоваться и проснуться так торопливо, как выскакивают из дома, опаздывая на поезд, навстречу приехавшему такси, размахивая руками и чемоданами – эй, я тут!

Ч

Чашку кофе уже принесли, держат в руках, терпеливо ждут, когда ты проснешься, чтобы ее взять, и томительный горький запах щекочет ноздри того существа, которое все еще летит Легкой долиной Лайянгри во всех своих восемнадцати черных, семи долгожданных и трех стеклянных телах.

Ш

Шум, разбудивший нас, может оказаться чем угодно – звоном трамвая, ревом прибоя, громкими голосами, скрежетом дворницкого лома, вонзающегося в лед – например, в середине июля, в городе, где ни моря, ни трамваев, ни даже жителей нет.

Щ

Щель между двумя соседними сновидениями может оказаться такой широкой, что из нее начинает сквозить, и тогда поневоле проснешься, дрожа от холода, источник которого неизъясним.

Э

Это не сон, – говоришь себе, встревоженно озираясь по сторонам, еще не веришь, что вернулся домой, но тревога напрасна, это и правда не сон: звенят золотые струи первого светлого ливня, медузы, ликуя, взлетают, чтобы напиться, блаженные камни Хиарры согреты твоей рукой и шепчут: «Привет».

Ю

Южная ночь слепит глаза яростней южного солнца, не удивительно, что летом на юге ночью почти невозможно заснуть. Стоит закрыть глаза, кажется: веки стали прозрачными, так яростно рвется сквозь них, заполняя тебя до краев, небесная тьма. Некоторые после этого засыпают, а другие, наоборот, просыпаются, но пробуждение во тьме южной ночи ничего не меняет. Никогда, ни для кого.

Я

«Я есть» – удивительное открытие, совершаемое практически ежедневно; если повезет сделать его прямо с утра, в первый же момент после пробуждения, сразу становится ясно, чем заниматься дальше – продолжать быть.