Валькирия [= Тот, кого я всегда жду ] - Мария Семенова

Я шла задами деревни, крепко держа горячий горшок. Старшаяжена Третьяка в самом деле сварила добрый кисель, у меня бы такого неполучилось. Дважды просить её не пришлось, сразу сняла с полки коробок сушёнойчерники, достала муку. Она и мне плеснула в миску потешиться, и я почтипожалела, что обидела её труд тогда на беседе. С этого киселя у меня, уздоровой, и то сразу прибыло сил. Ещё, помню, я думала, что Голуба пошла в матькрасотой, а больше ничем. Голуба, сидевшая в доме, ни разу не глянула на меняпрямо, всё искоса. Даже не вытерпела дождаться, пока сварится кисель и я уйду:накинула свиту, дверь хлопнула. Мать улыбнулась ей вслед:

– Баловница… к подруженькам побежала.

У Голубы, наверное, было много подруг. У меня – толькоВелета. Я не стала завидовать. Обжигаясь, я быстренько опорожнила миску,поклонилась славной хозяйке и заспешила назад. Одного жаль – скользко, непустишься во всю прыть.

…А всё же самых верных, ближних подруг у Голубы оказалосьлишь три. Или, может, не успела больше созвать. Я была плохим ещё воином: неслагорячий кисель и не смотрела по сторонам. Я даже соступила с тропы – пропуститьчетырёх девок, встреченных за огородами, не глядя, кто таковы, вдруг толкнутещё, расплескаю… но они остановились против меня, и Голуба, подбоченясь, вышлавперёд:

– Далёко ли путь, красавица, держишь?

Я, глупая, уже открыла рот объяснять, но глянула ей в лицо ипромолчала. Когда собираются бить, всё же редко бьют просто так, без всякогослова. Сначала поговорят, сами себя раззадорят и тебе, непонятливому, втолкуют,за что колотушки.

– А недалёко – наших суженых перевабливать… –пропела другая.

Оставшиеся подхватили:

– В очередь каждого, змеища, обвивает…

– К воеводе мосты мостит, обломиться не трусит…

Побеги я, наверное, они бы меня не догнали. И правда,разумней всего было дать от них дёру… но уж этому меня никто не учил. Ни дома,ни здесь. Я утвердила горшок в талом снегу у плетня, огорчилась –остынет, – и подобралась для боя. Похоже, вид у меня был угрюмый, –девки задумались. Меня не получится взять сзади за локти и разукрасить лицосиними синяками, как часто делают, когда дерутся из-за парней. Голуба перваязавизжала, кинулась царапать мне щёки: сказанное о воеводе прижгло её, каккрапивой. Я спровадила Голубу в мокрый сугроб, пожалев для дурёхи дажезатрещины, – и зря, надо было пугнуть сразу да хорошенько, не ждать, поканасядут все вчетвером… Честно признаться, мне хватило с ними заботы. Моиненавистницы были всё-таки девки, а не ребята, и у них не было дедов, способныхсломать спину медведю. Я довольно долго с ними возилась, боясь покалечить. Новот кто-то занёс ногу плеснуть наземь кисель, а Голуба сдёрнула с себя опояскуи вытянула меня почём попадя узелком с хитро ввязанным каменным прясленем, такчто искры полетели из глаз… И тут уж я озлилась по-настоящему, до оскалазубов!.. Поймала пояс Голубы, занесённый снова. Свалила обеих подружек, задралаподолы и принялась нещадно пороть. Сзади меня в четыре руки рвали за волосы.Оттащить, пожалуй, не оттащили бы, но чего ждать – не вздумали бы косуотрезать. Черней бесчестья не выдумаешь, не знаю, с чем и сравнить. Развемужатую опростоволосить прилюдно. Я обернулась, и точно: ножик блестел. Япрыгнула рысью. И уж не пощадила белого личика, с маху утёрла браным платочком– ледяной бугристой дорожкой… Четвёртая кинулась наутёк, оставив подруг.

Я не ведаю, что могло бы у нас получиться… Но тут какая-тонеодолимая сила притиснула мои локти к бокам. Я дёрнулась яростно и безуспешно.Потом вывернула шею. Это Славомир пришёл разузнать, куда я запропастилась. Онразметал нашу свалку, как могучий корабль озёрную тину. Я успела подумать: аведь нипочём не отбилась бы, вздумай он меня силой… Он разжал руки – я скорейподхватила горшок, прижала к груди, – и кивнул на девок, мазавших по щекамсопли и грязь:

– Чего с ними не поделила?

Он ещё спрашивал. Он их от меня спасать собирался, ненаоборот. Я не вспомнила, что передо мной стоял брат воеводы, нам, отрокам,господин и гроза. Я крикнула: