Туманы Авалона - Мэрион Зиммер Брэдли

– Поклялся, – согласился Гавейн. – Но я не нарушил клятву, лорд, и священникам незачем смотреть на меня как на клятвопреступника. Я видел Грааль здесь, в этом самом замке, и с той же вероятностью могу снова узреть его именно здесь, как и где-нибудь на краю света. Где я только ни ездил, куда только меня ни заносило – но нигде я так и не услышал ни единого слова о Граале. И однажды меня осенило: я ведь с тем же успехом могу искать Грааль там, где однажды уже видел его – в Камелоте, рядом с моим королем, – даже если я просто буду каждое воскресенье во время обедни смотреть на алтарь и надеяться, что он вновь там появится.

Артур улыбнулся и заключил Гавейна в объятия, и Гвенвифар заметила, что на глаза его навернулись слезы.

– Добро пожаловать домой, кузен, – просто сказал он. – С возвращением тебя.

А несколько дней спустя вернулся Гарет.

– Мне было видение, и я думаю, что оно было послано Господом, – сказал Гарет, когда они уселись ужинать. – Я видел пред собою Грааль во всей его красе и сиянии, а потом из света, окутывавшего священную чашу, послышался голос. И этот голос произнес: «Гарет, соратник Артура, – в этой жизни ты больше не узришь Грааль. Как можешь ты гоняться за видением райского блаженства, когда твой король нуждается в тебе? Ты сможешь послужить Господу, когда попадешь на небеса, но сейчас твоя земная жизнь еще не окончена; возвращайся в Камелот и служи своему королю». И, очнувшись, я вспомнил, что даже Христос велел отдавать цезарю цезарево. Вот потому-то я и отправился домой. А по дороге я встретился с Ланселетом и умолял его последовать моему примеру.

– Так как же ты считаешь – ты и вправду отыскал Грааль? – поинтересовался Гвидион.

Гарет рассмеялся.

– Быть может, Грааль – всего лишь видение, и ничего больше. Но когда он мне привиделся, то велел вспомнить о долге перед моим лордом и королем.

– Так значит, вскоре мы увидим здесь и Ланселета?

– Искренне надеюсь, что сердце велит ему вернуться, – сказал Гавейн, – ибо мы воистину нуждаемся в нем. Но, так или иначе, Пасхи уже недолго ждать, а после нее все должны будут возвратиться домой.

Немного погодя Гарет попросил Гвидиона принести арфу и спеть.

– Ибо в странствиях, – сказал он, – я лишен был даже той грубой музыки, какую можно услышать при дворе саксов. А у тебя, Гвидион, раз уж ты оставался дома, наверняка была возможность совершенствовать свое искусство.

Гвенвифар не удивилась бы, уступи Гвидион эту честь Ниниане, но он послушно принес инструмент, и королева узнала его.

– Чья это арфа? Уж не Моргейны ли?

– Именно. Она оставила ее в Камелоте, уезжая. Если б Моргейна пожелала, она могла бы прислать кого-нибудь за своей арфой или сама забрать ее у меня. Ну, а до тех пор я с чистой совестью могу считать ее своей; думаю, Моргейна охотно отдала бы ее мне – раз уж она ничего больше не могла мне дать.

– Не считая самой жизни, – с мягкой укоризной произнес Артур, и Гвидион взглянул на него с такой горечью, что у Гвенвифар защемило сердце.

– А следует ли мне кого-то благодарить за это, мой лорд и король? – спросил Гвидион, яростно, но негромко, так, что его могли слышать лишь сидящие рядом. И прежде, чем Артур успел что-либо ответить, Гвидион ударил по струнам и запел. Но выбранная им песня потрясла Гвенвифар.

Он пел о Короле-Рыбаке, обитавшем в замке, что стоял посреди бескрайних пустошей. Король дряхлел, и силы его убывали, и вместе с ним увядала его земля и переставала родить. И суждено было этому длиться до той поры, пока не придет некий юноша и не нанесет милосердный удар, и кровь одряхлевшего короля не прольется на землю. И тогда с новым королем земля вновь помолодеет и расцветет.

– Так что ты хотел сказать? – сердито и встревоженно поинтересовался Артур. – Что земля, в которой правит король-старик, неизбежно обречена на увядание?

– Вовсе нет, мой лорд. Что б мы делали без твоей мудрости и житейского опыта? Но в древности в Племенах дело обстояло именно так – здесь властвовала Богиня, и король правил лишь до того момента, пока Богиня была довольна им. А когда Король-Олень старел, приходил молодой олень и свергал его… Но Камелот – христианский двор, и при нем не придерживаются языческих обычаев, мой король. Быть может, эта баллада о Короле-Рыбаке – всего лишь символ травы; ведь даже в вашем Писании сказано, что плоть человеческая подобна траве. И жизни ей – от весны до осени. А король пустошей – это символ мира, что умирает каждый год и возрождается по весне, как твердят все религии… Даже Христос иссох, подобно Королю-Рыбаку – принял смерть на кресте и на Пасху возродился, обновившись…

И, коснувшись струн, Гвидион негромко запел:

– Взгляни: дни человека – что лист на ветру и трава увядающая.

И тебя позабудут, словно цветок, упавший в траву. Словно вино, что пролилось на землю. И все же с приходом весны земля расцветет. И с нею вернется цветение жизни…

– Это из Писания, Гвидион? Строчки из какого-нибудь псалма? – спросила Гвенвифар.

Гвидион покачал головой.

– Это древний друидский гимн. А некоторые говорят, будто он древнее друидов, – что он, быть может, пришел к нам из страны, что ныне скрыта под волнами. Но подобные гимны можно встретить в каждой религии. Быть может, и вправду все религии суть одна…

– Ты – христианин, мой мальчик? – мягко спросил его Артур. Гвидион мгновение помолчал, затем отозвался:

– Меня воспитывали как друида, и я не отрекался от своих клятв. Я – не Кевин, мой король. Но не все мои обеты ведомы тебе.

И с этими словами он поднялся и вышел из зала. Артур смотрел ему вслед, даже не пытаясь сделать Гвидиону выговор за подобную неучтивость. Но Гавейн нахмурился.

– Неужто ты дозволишь, чтоб он ушел, даже не попрощавшись, лорд?

– Да пусть идет, – сказал Артур. – Мы все здесь – родичи, и я вовсе не прошу, чтоб со мной непрерывно обращались так, словно я восседаю на троне! Или ты хочешь, чтоб он всегда вел себя как любезный придворный?

Однако Гарету все это тоже не понравилось.

– До чего же мне хочется, чтоб Галахад вернулся ко двору! – негромко произнес он. – Хоть бы Господь ниспослал и ему какое-нибудь видение вроде моего! Галахад нужен здесь куда больше, чем я, и если он не объявится в ближайшее время, я сам отправлюсь искать его.

До Пятидесятницы оставалось всего несколько дней, когда в Камелот наконец-то вернулся Ланселет.

Сперва они увидели приближающуюся процессию, и Гарет, что дежурил на воротах, вызвал всех поприветствовать гостей. Но Гвенвифар, стоявшей рядом с Артуром, не было дела до Моргаузы – разве что в душе ее шевельнулось легкое любопытство: интересно, что привело сюда королеву Лотиана? Ланселет преклонил колени перед Артуром и поведал скорбную весть, и Гвенвифар, взглянув ему в глаза, задохнулась от боли… Так было всегда – всякий удар по Ланселету отзывался болью в ее сердце. Артур поднял Ланселета и прижал к себе; в глазах его стояли слезы.