Шапка Мономаха - Алла Дымовская

Опустив шапку на мраморную скамью, Бен-Амин зажег священную менору-подсвечник и приступил к изумрудному глазу. Дух немедленно откликнулся, будто только и ждал его прихода. И соперничество двух сил, мудрой и бессмертной, началось. Но лишь только открылись врата и встретились они лицом к лицу, как Бен-Амин тут же понял, что втравился в предприятие куда более жуткое и грозное, чем он до того предполагал. Напрягая все знания и с трудом преодолевая страх, шептал он самые ужасные формулы и самые запретные магические числа. И чем далее шел он вперед за духом, тем более знал, что не выйти ему живым, если только не будет на то согласия демона камня. Ювелир и теперь не убоялся смерти. Но если погибнет на полпути он, Бен-Амин, не закончив своего труда, то не свершится и сокровенного смысла в его погибели. Дух разгневанно извергал громы, как зимний ураган над открытым морем, но, кажется, был согласен на жертву и обмен. И Бен-Амин, не мешкая, в ослеплении поединка, предложил в мысленном слове демону камня взять взамен своей жизни все, что тот пожелает. Свирепый дух полыхнул ледяным пламенем в самое сердце Бен-Амина и разжал свои смертоносные тиски. Он был согласен. И придворный ювелир, оставив врата открытыми, снова вышел на свет божий, чтобы убедиться в выкупе и после уж потребовать свою часть сделки. И тут же увидел, что дворец его, дальний угол, выходящий в сад, объят голубым пламенем. Значит, ему придется отдать духу свой дом взамен того, который Бен-Амин построил своими руками для камня. И ему стало легко и не жаль. И невелика была цена. Пока обрадованный слишком ранним облегчением придворный ювелир не понял, какая именно часть дома полыхает в огне. И со страшным, рвущим горло и душу воплем, бросился Бен-Амин к своему дворцу. Горело в детских покоях, так сильно и безнадежно, что, еще не видя собственными глазами этой картины, Бен-Амин уже знал – его единственный сын мертв. Его янике, отрада его дней, услада его глаз, самая великая драгоценность его жизни.

Ослепленный в безумии, отец маленького Ионафана метался вокруг дворца, его еле удалось сдержать четверым дюжим прислужникам, чтобы не бросился он от отчаяния в огонь. И только когда рухнула расплавившаяся медная крыша левого крыла дома, тогда с воплем, подобным стенанию грешника перед концом света, совершенно седой старик, бывший некогда счастливым и могущественным ювелиром императора, упал тяжко на покрытую золой и грязной водой землю. И рвал свою пышную бороду, и посыпал пеплом главу, и проклинал кого-то неведомого, и грозил, и рыдал, как Иов на гноище.

А когда уцелевшая в пожаре дворня и прибывшие городские стражники попытались увести обезумевшего старика в спокойную часть дома, он сбежал от них с невиданной прытью, и никто не сумел его догнать и вернуть назад.

Не видя ничего вокруг, устремляясь вперед в бешеном движении, совсем ему не по летам, Бен-Амин достиг вскоре дальней, страшной беседки. Врата все еще были разверсты, и дух ждал его, спокойный и довольный, готовый к приказаниям. Бен-Амин сперва захотел поднять на него руку, но тут же и догадался, что бессмертному духу так не отомстить, и пусть тогда демон исполнит его волю не сразу, а сначала измучается в рабстве и тоске. Потерявший в ужасе бескрайнего горя за час добрую половину своей жизни, Бен-Амин уже плохо соображал и отчего-то обрушил весь свой гнев нет чтобы на собственную самонадеянную глупость, а на ни в чем не повинного, далекого северного князя, для которого ковал заклятую шапку. Пусть и ему, пусть и его род… Тот, второй, что придет за ним… Пусть тоже платит цену самым величайшим сокровищем, каким будет владеть на момент исполнения проклятия. И Бен-Амин произнес полную формулу приказа, подробно во всех ее частях, чтобы дух ни в один момент повеления не усомнился и исполнил все в точности.

А наутро, собрав пепел Ионафана, тот, что можно было еще опознать, и повязав его в тряпице вокруг чресел, седой старик трясущимися руками взял ларец и в нем шапку и отправился на золотых носилках в императорский дворец. Мутные голубые глаза его, полные безумия и волчьей злобы, люто смотрели из-под белых, густых бровей.