Попутный ветер - Екатерина Горбунова

Утро в Лесной Заманнице выдалось светлым и тёплым. Пение птиц доносилось со всех сторон. Казалось, каждая птаха считала себя обязанной спеть хвалебную песнь Жизнеродящей, и норовила перещеголять по громкости и количеству трелей своих пернатых приятельниц. Чад выгоревших дотла камней полностью выветрился, и его заменил аромат разнотравья. Цветы тянулись к солнцу и нежились под его лучами, испуская благоухание, недостижимое даже для самого искусного парфюмера.

Олаф приоткрыл глаза, бесшумно приподнялся и выскользнул из дупла наружу. Потянулся от души, до хруста в костях. Всё тело задеревенело, и вот мелкие горячие иголочки пробежали по конечностям, заставляя морщиться и топтаться на одном месте. Покончив с разминкой, юноша подставил лицо солнечным лучам, пробивающимся сквозь ветви деревьев, и коротко поблагодарил Жизнеродящую за приют и новый день. Обычно он этого не делал, но сейчас почему-то захотел. В этом было что-то символичное: словно бы ставил точку в конце одной своей истории и начинал другую.

Олаф вдруг поймал себя на желании отложить путешествие на неопределённый срок, забыть о Темьгороде, поселиться в этом дереве и затеряться на лоне природы. Проводник прекрасно знал, что Летта вряд ли согласится на это. Даже если он пообещает не покидать её в этом тесном мирке. Ведь тогда у неё не будет ни средств к существованию, ни привычной жизни. Хотя — разве они есть у девушки сейчас?

Весь в раздумьях, Олаф бесцельно шёл вперёд, изредка отводя ветви от своего лица. Решил, что вернётся к Летте только с продуманными фразами, которые отвратят её от решения похоронить себя в Темьгороде. А слова, как назло, не приходили в голову. Почему Летта просто не может отказаться от навязываемого брака? Что за причина ведет ее в приют для изгоев?

Что-то постороннее, тревожащее, чуждое духу Лесной Заманницы прервало размышления Олафа. Сначала он, словно в полусне, сделал ещё несколько шагов вперёд. Потом остановился и принюхался. Обычное человеческое обоняние не подсказало ничего нового. А вот дар выдал, что неподалёку множество людей — и с самыми разными эмоциями. Полная мешанина запахов, какофония настроений и чувств. Концентрированная до такой степени, что было сложно вычленить что-то отдельное. Словно вчерашняя туча — черная, неумолимая.

Кто эти люди? На ум приходили только работорговцы, которыми славились эти края. Целые караваны сновали туда-сюда, поджидая момент, когда в Лесной Заманнице не будет не только имперских лесничих, но и сотоварищей, с которыми вполне могла получиться стычка.

На всякий случай прячась за высокую поросль и стволы деревьев, Олаф добрался до каравана, расположившегося по другую сторону перелеска. Дорожные ещё спали, выставив предусмотрительно нескольких часовых, сгрудившихся возле едва дымящего костра. Виднелись крытые повозки, одна из которых выглядела особо богато, убогие кибитки и пара клеток, в которых поскуливали породистые щенки. С первого взгляда было сложно понять, чей это караван: простых контрабандистов, в общем-то, относительно безопасных для двух случайных путешественников, или лихого люда, промышлявшего работорговлей. Эмоции, витающие над стоянкой, не давали ответ. Часовые испускали ненавязчивую зависть к тем, кто спит в этот час. А спящие находились в плену разномастных снов.

Юноша не стал полагаться только на своё обоняние. Пригибаясь почти до земли и передвигаясь бесшумно и быстро, он подобрался поближе к часовым. Достаточно было прислушаться, чтобы понять — обсуждают причитающееся им жалование, негромко жалуются на жадность нынешнего хозяина и скудность добычи: ни тебе знойных красавиц, ни покорных мастеровых, ни диковинок, ни чудес. Итак, это оказался симбиоз, редкий, но возможный: и контрабандисты, и работорговцы. Ещё и вооружённые.