Четвертый поход - Сергей Волков

Яна, откинув со лба челку, кольнула его взглядом своих нестерпимо синих глаз и, смешно двигая губами, плавно пропела:

— Если-и ста-араться, полу-учается, как у за-аики…

И тут же добавила в своей обычной манере:

— А ее-ли не-ст-раться, все нр-мально! Ве-дь все ж п-нятно, да?

Илья кивнул.

— Вот, а эт-ж гл-вное — чтб т-бя п-нимали, — уверенно закончила Яна.

Они пили обжигающий кофе, и его жар словно бы растапливал невидимый ледок между ними. Исчезала настороженность, таяла неловкость и отчужденность. Но Илья все равно слишком хорошо помнил слова, сказанные Яной в оружейной графа Торлецкого, когда он так неуклюже, по-дурному попытался приударить за понравившейся ему девушкой: «Соплив ты еще — к милиционершам клинья подбивать». Он тогда, помнится, сильно возмутился: «Это я-то соплив? Да тебе лет-то сколько?!», а Яна обворожительно улыбнулась и ответила: «Лет мне не меньше, чем тебе. Но это — не главное. Ты вон с войны сколько лет назад вернулся, а все отойти не можешь… А у нас война каждый день, мы на ней живем, понимаешь?»

Теперь Яна уже не жила на войне, но привычки и навыки, выработанные годами службы в оперативной части, остались с ней, наверное, навсегда. И был среди этих навыков, Илья это чувствовал, и такой — видеть собеседника насквозь, угадывая мотивы и побуждения, им двигающие. Почему-то Илье всякий раз становилось стыдно, когда он думал об этом…

И все же, все же лед таял. Они уже болтали, как хорошие приятели, они уже рассказывали друг другу о себе. Илья удачно ввернул парочку кстати подсказанных котом Баюном анекдотов, Яна звонко смеялась, подтрунивала над своим кавалером, а он в ответ тоже смеялся, и было это так хорошо, так чудно, что хотелось обнять весь мир и сказать: «Люди, я вас люблю!»

Илья боялся, что хрупкое взаимопонимание, возникшее между ним и Яной, разрушится, уйдет, исчезнет, когда начнется концерт, но ошибся. Мудрая Коваленкова не зря выбрала это заведение. Она, в отличие от Ильи, знала, кто такая Пелагея Ханова.

Когда следом за несколькими колоритными музыкантами на сцену вышла круглолицая улыбчивая девушка с простым русским лицом, каких тысячи, Илья решил, что лучшей компенсацией за потраченное время будет то, что он просидит оставшиеся часы в «Ночном блюзе» рядом с Яной.

Но вот девушка на сцене запела, и все — низкий шершавый потолок, столики с посетителями, кирпичные стены и даже Яна — исчезло для Ильи, перестало существовать.

Пелагея пела, легко беря три октавы. Своим удивительным, чарующим, берущим за душу голосом она творила настоящие чудеса. В ее песнях, в общем-то простых и бесхитростных, народных по большей части, жила целая Вселенная.

У Ильи мурашки забегали по спине от, казалось, навечно скомпрометированной пьяными компаниями «Любо, братцы, любо…». Пелагея пела, — а он словно видел наяву и берег, покрытый сотнями «порубанных, пострелянных людей», и жену, которая «поплачет да выйдет за другого». Финальный куплет добил его окончательно:

Кудри мои росы,

Очи мои светлы

Травами, бурьяном

Да полынью порастут…

Кости мои белые,

Сердце мое смелое

Вороны да коршуны

По степи разнесут…

В перерыве между песнями он глянул на Яну — у бывшей оперативницы в глазах стояли слезы. Она заметила, что Илья смотрит на нее, и тихо сказала ровным, спокойным голосом, каким говорила только в минуты сильных эмоций:

— Пелагея лет в двенадцать, по-моему, выступала на дипломатическом приеме в американском посольстве. Она пела, и все плакали. Слов почти никто не понимал, но все равно плакали. А потом кто-то из посольских сказал: «Что же это за народ такой, у которого дети ТАК поют?!»

Потом было еще много песен, и веселых, и грустных. И всякий раз, когда под хлопки публики Пелагея выходила к микрофону, у Ильи внутри все сжималось в предчувствии встречи с новым, неизведанным миром ее песен, миром, демиургом которого была эта улыбчивая девушка с простым русским лицом…

…Когда они, уже в двенадцатом часу, покинули гостеприимные стены «Ночного блюза» и вышли на похрустывающий ледком тротуар, Илья понял, что для него отныне Яна Коваленкова будет ассоциироваться не с ментовскими сериалами и стреляными гильзами, а с песнями Пелагеи. Он посмотрел во влажно поблескивающие в свете фонарей глаза девушки и ощутил, как в душе рождалось новое чувство. Теперь его жизненной целью, его долгом, смыслом его существования стало сделать так, чтобы эти глаза наливались слезами лишь от полноты чувств, вызванных прикосновением к миру прекрасного, — и ни по какому иному поводу…

«Пра-авильной дорогой дви-игаешься, товарищ. Мур-мур-мур…» — промурлыкал откуда-то из глубин сознания кот Баюн и вновь бесследно канул куда-то…

Чудесный вечер все же немного смазался в своей концовке, и сделал это, естественно, Илья.

Он проводил Яну до дому и, стоя у подъезда, неожиданно для себя самого набрался какой-то дурной храбрости. Взяв руку девушки, Илья изогнулся в каком-то пошлейшем поклоне, чмокнул затянутую в коричневую кожу перчатки узкую кисть и выдал фразу из общажного еще своего репертуара:

— А не соблаговолит ли дама дать приют усталому и замерзшему путнику, возжелавшему если не тепла и ласки, то хотя бы чашечки чая?

— Дурак ты, Привалов, — серьезно сказала Яна, глядя ему в глаза. — Лучшее всегда — враг хорошего…

— Извини… — Илья потупился.

— Л-дно, не тш-уйся! — улыбнулась Коваленкова, переложила розы в левую руку, приподнялась на цыпочках и легонько поцеловала его в выбритый подбородок. — Все, т-пай д-мой. С-зв-нимся!..

И Илья потопал, а точнее — полетел, как на крыльях!