Долгая дорога домой - Александр Афанасьев

Антисанитарная обстановочка...

Вернувшись, Араб показал на пальцах – ничего, потом тронулся к другой двери, к той самой, куда его проводили в первый раз, и где был кабинет Гульбеддин-хана.

Вадим твердо решил бежать. Даже один, но бежать. Сидя здесь, он ничего не изменит – потом можно будет улучить момент и вернуться за остальными.

Их держали со связанными руками в помещении, видимо, специально предназначенном для содержания рабов. Голые стены, зарешеченное окошко под самым потолком и обитая сталью дверь, замыкающаяся на засов снаружи.

На третий час усилий Вадиму удалось выскользнуть из петли, связывающей руки, – здесь не умели вязать узлы, да и веревка была какая-то примитивная, мохнатая. Жиртрест тем временем сидел у стены и с периодичностью раз в полчаса принимался ныть.

– Давай развяжу...

– Накажут...

– Так и так накажут! Я уже развязался. Поворачивайся.

Жиртрест неуклюже повернулся, на то, чтобы избавить его от веревки, Вадим потратил меньше минуты.

– Ты скаут? – вопрос был принципиально важен, потому что скауты сдают физнорматив. Без физнорматива – хреново.

– Нет.

– Сокольской гимнастикой[39]занимаешься?

– Нет, я в фитнесс хожу. С мамой...

– А что жирный такой?

– Обмен веществ...

Вадим даже заскрипел зубами от досады, и жиртрест испуганно отшатнулся от него.

– Ты что?

– Ничего... За сколько километр пробегаешь?

– Не знаю.

– То есть как – не знаю? Ты что – в гимназии не учишься?

– Учусь. В лицее[40]...

– И что там у вас – физры[41]нет?

– Есть.

– А тогда почему не знаешь?

– Мне доктор, мамин сердечный друг, освобождение от физвоспитания выписал. Из-за сердца....

– В самом деле сердце больное?

– Не знаю. Нет, наверное.

Вот тут Вадим не сдержался – завыл, отчего жиртрест опять испугался.

– Ты из Сибири? – робко спросил он.

– Да. А что?

– Мама говорила, что вы все там сумасшедшие.

– Это твоя мама сумасшедшая!

– Не говори так про нее!

Неловкую попытку ударить Вадим без труда отразил, но впервые в его взгляде проскользнуло уважение к его невольному собрату по несчастью. Первый раз тот поступил, как некое подобие мужчины.

И все-таки он не понимал. Он был еще мал, чтобы понимать и решать какие-то взрослые вопросы и тем более иметь свое мнение по такому вопросу, как воспитание детей. Но видя перед собой это не пойми что, он впервые понял, почему мать с такими скандалами и даже угрозой развестись не пускала его в Москву учиться, на чем настаивал отец. Видимо, она не хотела, чтобы он стал вот таким...

Сибиряки, как и арабы, сильно отличались от коренных русских центральной России и Поволжья, хотя происходили от них. Сибирь все еще мало населена, между огромными городами и исполинскими комплексами по добыче природных ископаемых тянулись версты и версты тайги, где можно было идти целый день – и не встретить ни одного человека. Добавляло сибирякам своеобразия и то, что в Сибири испокон века жили разные арестанты и ссыльнопоселенцы, а также прятались от властей староверы, до тех пор, пока староверы не сбросили ненавистное никонианство в помойку истории. В результате – в Сибири, как в плавильном котле, выплавился совершенно особый народ, о котором многие говорили «крепче стали». Эти люди не слишком уважали закон, не бросали своих, имели собственое мнение и готовы были отстаивать его до посинения. Они были предельно самостоятельны, оборотисты – бо#льшая часть миллионщиков в России происходила из купцов-староверов – и всегда готовы постоять за себя. Они охотно служили в армии, потому что считали это долгом и полезным в последующей жизни. Они всегда, даже имея превосходное жилье в мегаполисе, старались купить какую-нибудь заимку в лесу, за городом – и не разводили там огород, как русские, а просто уезжали туда и жили в тайге, среди деревьев, охотясь, рыбача, собирая грибы и ягоды. Сибиряки были особым народом – и Вадим был достойным его представителем.

Подарком на семилетие Вадима стала малокалиберная винтовка, записанная на отца. Он не слушался ни отца, ни мать и дважды убегал. Он не испытывал особой тяги к учебе – хотя учился неплохо, без двоек и почти без троек. Не раз и не два они с пацанами на выходные садились на струнник[42]и убегали в лес, чтобы жить там, как Робинзоны. Ему давно не нужны были взрослые, чтобы принять решение.

Но сейчас он не мог его принять. Он уже понял, что находится в чужой стране, и это крайне осложняло попытку побега. Если бы он был на родине то ему всего-то понадобилось бы добежать до первого полицейского или военного. Да просто до любого взрослого. Но в чужой стране, где торгуют рабами, ему надо скрываться, ему надо обмануть погоню, понять, где находится Россия, и идти туда. Русским здесь доверять нельзя, тот русский видел его – и ничего не сделал. Можно будет разузнать, где здесь бывают русские, и понаблюдать за ними, чтобы понять, что от них можно ждать. Возможно, ему удастся украсть лошадь – как и любой скаут-разведчик, он знал, как обращаться с лошадью. Или, может, попадется какое другое верховое животное – наверное, им править не сложнее, чем лошадью. Возможно, ему удастся украсть машину и проехать какое-то расстояние – хоть он был мал для получения прав, но за руль его отец уже сажал. Он трезво оценивал свои шансы и знал, что они есть. Но только если он будет один, а не с этим.

Бросить его и вернуться потом? Кто знает, что с ним сделают за побег другого, а постоять за себя это чучело не сможет. Просто бросить его? А как тогда на него посмотрит отряд, узнав, что он сделал? Скаут-разведчик бросил человека в беде! И не важно, что не скаута, – любого. Да, тут и из скаутов исключат, скорее всего, и спецназ не светит – такого не возьмут даже на курсы подготовки. В армии таких тоже не любят.