Гонец московский - Владислав Русанов

«Это вряд ли, – подумал парень. – Мимо Кудлая и мышь не проскользнула бы. Другое дело, что сторож наш своего почуял. Помнил он Кара-Кончара… Вернее, Федота».

– Пса он зарезал. Дверь бревном подпер. Потом приказал нукурам дом сеном обложить и поджечь. Мы сперва думали, он старика просто уморит насмерть дымом, а он выждал и дверь открыл. Старик выскочил – задыхается, кашляет… Четверо самых верных Кара-Кончару воинов тут же из луков ударили. Старика к стене пригвоздило, но он и раненый одного нукура убил. Голой рукой. Я такого в жизни не видел. Пальцами вот сюда ударил… – Улан-мэрген показал точку на горле, оттянув воротник чопкута. – Да все равно его скрутили, к столбу приставили. Кара-Кончар о чем-то выспрашивал – я не слушал. Об одном только услышал: он тебя искал. Не нашел, вот и приказал двум верным лизоблюдам своим тебя сторожить. И мне с ними оставаться. Сказал, что новый ученик – не боец, а сопля зеленая, его брать легче, чем кутенка слепого.

– А зачем я ему?

– Он мне не рассказывал… Приказал взять живым и привезти к нему. Только просчитался…

«Не совсем. Нам еще предстоит свидеться. Но руки у меня развязаны будут. Вот тогда и поглядим, кто лучше науки Гораздовы превзошел…»

– А когда уезжали, забежал в дом и меч вынес. Красивый, с кисточками…

Никита помнил этот меч. Горазд называл его «цзянь». Меч да течи – вот и все добро, привезенное учителем из страны Чинь. Узкий прямой клинок. Довольно гибкий, чтобы не сломаться, встретив твердое препятствие – например, кость или пластину доспеха. И достаточно крепкий, чтобы не сломаться, столкнувшись с другим клинком. Крестовины на мече почти не было – так, лепешка, едва прикрывающая кулак, а противовес, которым заканчивалась рукоять, украшала пышная алая кисть. Когда Горазд изредка показывал, что должен уметь мастер-мечник, кисть эта плясала вместе с ним, рисуя в воздухе сложные узоры, завораживая, отвлекая внимание от клинка. А острие тем временем порхало, словно было продолжением руки учителя, кололо вправо-влево, вверх-вниз, лезвие подсекало ноги невидимого противника, резало его по живому короткими хлесткими ударами.

Горазд рассказывал, что в земле Чинь такой меч считается императором всего оружия. «По-нашему – великим князем», – хитро усмехаясь, добавлял старик. Учиться ему нужно не сразу. Сперва надлежит в совершенстве освоить бой без оружия, после шест, короткую палку, палицу, топор, нож, кинжалы-теча, копье. И лишь тогда ученик сможет постигнуть тонкости владения мечом-цзянь, а иначе… «Дурака учить, только портить».

Так и вышло, что Никите Горазд показал только самые простые приемы: уколы, удары, отбивы, но иногда давал подержать цзянь во время упражнений на равновесие. Чтобы привыкал к его весу и балансировке, умел «вписывать» тяжесть оружия в собственный вес. Обещал, что начнет учить, когда парню стукнет восемнадцать лет.

Не успел…

Значит, Кара-Кончар, предполагаемый Федот, охотился не только за Никитой, но еще и меч решился прихватить. Любопытно, учил его Горазд бою с цзянем? Если да, то схватка с учеником-предателем может выйти трудной, а то и последней.

Но парню было все равно.

Решение пришло само собою.

– Ты должен был привезти Кара-Кончару меня? Я правильно понял?

– Да. Правильно понял.

– Он где-то ждать обещал?

– Два конных перехода. Где стоит дуб, расщепленный небесным огнем.

– Тогда поехали. Отведи меня.

– Ты что? – Татарчонок подался вперед. – Архи опился? Зачем это тебе?

– Хочешь единственным наследником Ялвач-нойона стать?

– Что?

– Ты же не любишь Кара-Кончара?

– Терпеть ненавижу!

Никита не смог сдержать смешок.

– Отведи меня к нему. Будто ты меня в полон взял. Я его убью. Ты к отцу вернешься.

– Ай-ай-ай… – Улан-мэрген покачал головой. – Собаки от жары с ума сходят. На хозяев бросаться начинают. Кони от пожара степного дуреют, бегут, не разбирая дороги. Здесь холодно, и пожара нет никакого. Почему ты с ума сошел?

– Кто сошел? – удивился парень.

– Ты совсем с ума сошел. Смерти ищешь. Кара-Кончар убьет тебя.

– Это мы еще поглядим.

– Ты не видел, как он дерется.

– Ты тоже не видел. Пересказываешь мне с чужих слов!

– Хочешь сказать, я вру?

– Может, и врешь? Почем мне знать?

Татарин надулся, как мышь на крупу.

– Ты можешь меня оскорблять… Ты меня победил. Сохранил мне жизнь. Я твой должник. Потому приказывай мне, что хочешь. Только не надо к Кара-Кончару ехать. Великим Небом заклинаю.

– Сам говоришь, что мой должник, а делать, что скажу, не хочешь! – В Никите начала закипать злость. – Тогда сам ступай к своему Кара-Кончару…

– Он не мой!

– А мне без разницы! Расскажи ему, что хочу его кровь видеть на своих клинках! – Течи прыгнули в пальцы сами собой, закрутились, заплясали над пламенем костра. – Пускай сам решает – будет убегать, как трус, или сразится, как баатур!

– Не поеду! – окрысился Улан.

– Боишься? Трусишь?

– Нет! Не хочу! Я поеду к Кара-Кончару, а ты за мной следом. Будешь с ним драться, и он тебя убьет. Не хочу!

– Нет, ты боишься! Баба!

Мальчишка вскочил:

– Зачем оскорбляешь? – На его глазах вновь набрякли слезы. – Я тебе служить хотел! Как младший брат! Ты меня прогоняешь! Обзываешься!

– Не нужен мне такой брат! – зло отвечал Никита. – Подумаешь, брат… Морда татарская! Проваливай на все четыре стороны! Устал я от тебя. Похороню учителя по-христиански и уйду… Без тебя обойдусь.

Улан-мэрген развернулся и зашагал к ельнику.

– Сабельку свою забери! – бросил ему в спину парень. – Мне твои игрушки ни к чему!

Татарин на ходу легко наклонился, подхватил саблю со снега и почти бегом скрылся между елями. Вскоре оттуда донеслось негромкое ржание и топот копыт. Значит, догадка Никиты о спрятанных конях оказалась верной.

Через мгновение Улан-мэрген вылетел из чащи, сбивая снежные комья с еловых лап. Татарчонком невольно можно было залюбоваться. Как он сидел в седле! Будто он и рыжий конь – одно живое существо.

– Уеду! – визгливо выкрикнул степняк. – К отцу уеду, к Ялвач-нойону! Делай, что хочешь! – Потом добавил чуть поспокойнее: – Я тебе коня оставил. Байартай[65], баатур!

Ударил тонконого скакуна пятками:

– Хо!

Только искристая пыль взвилась из-под копыт.

А Никита остался один у костра.

Мысли крутились в голове, толкались, как москвичи на торгу.