Последняя ставка - Тим Пауэрс

– Это у меня, ну, хобби, что ли – изучать диковинную математику.

– И как этого толстяка зовут – Мандельброт?

– Нет, не в большей степени, чем чудовище Франкенштейна называть Франкенштейном. Уравнение придумал парень по имени Мандельброт. Бенуа Мандельброт. Француз. Он входил в состав группы или клуба в Париже под названием Бурбаки, но отошел от них, потому что начал понимать случайность, а это не вязалось со взглядами остальных. Они были из тех ребят, которые требуют подтверждать все существующими правилами, а он изыскивал новые правила.

– Бурбаки, – пьяно протянул Скотт. – École Polytechnique и Клуб Бурбаки.

Мавранос заставил себя сдержать участившееся вдруг дыхание. Мандельброт учился в École Polytechnique. Крейн что-то знал об этом или о чем-то, имевшем к этому отношение.

– Ты как-то слишком легко относишься к тому, что кто-то прострелил тебе лобовое стекло, – осторожно сказал Мавранос.

– Если мрачны небеса… – пропел Скотт. – Я не боюсь мрачных небес – ты наполняешь их голубизной, Сынок.

Мавранос заморгал от неожиданности.

– У тебя есть сын?

– Нет, но я сам чей-то сын.

Мавранос почувствовал, что это важно, и поэтому говорил, особенно тщательно подбирая слова:

– Полагаю, без этого никто не обходится. И чей же ты сын?

– Мой отчим говорил, что я сын злого короля.

– И поэтому ты играешь в покер? – как можно безразличнее спросил Мавранос.

Скотт тяжело вздохнул и изобразил улыбку; Мавранос подумал, что кто-нибудь другой точно так же мог бы облачиться в доспехи.

– Я больше не играю в покер. На самом деле, я ходил этой ночью на работу. Думаю, что я торговый агент от… «Йойодайн». Они производят… всякую всячину. Ты, может быть, слышал о них.

– Ага, – согласился Мавранос, медленно отодвигаясь. – Вроде бы слышал.

– Пойду-ка я лучше в постельку, – сказал Скотт и, тяжело опираясь на локти, поднялся из кресла. – Мне завтра снова встречаться с ними.

– Конечно. Сьюзен спрашивала, когда ты вернешься.

Как ни странно, эти слова, похоже, потрясли Скотта.

– А как иначе-то? – произнес он после паузы. – Увидимся mañana^[8].

– Лады, Пого.

Скотт ушел в дом, а Мавранос задумчиво допил свое «курз». «Да, так оно и есть, – думал он. – Скот Крейн, определенно, – это связь для меня с тем местом, где математика, статистика и случайность граничат с магией.

А мне нужна как раз магия», – думал он, ощупывая опухоль за ухом.

И снова Скотту Крейну снилась игра на озере.

И, как всегда, игра во сне развивалась точно так же, как и наяву в 1969 году… вплоть до тех пор, пока не пришло время срезать колоду и сгрести кучу денег.

– Вы берете деньги за «руку», – негромко сказал Рики Лерой. Напряжение уже наполнило просторную комнату, как инфразвук, который Скотт ощущал и зубами, и внутренностями.

– М-м… да.

– Вы продали ее.

Скотт огляделся по сторонам. Где-то менялось или откуда-то надвигалось нечто глубинное, но зеленый стол, и другие игроки, и облицованные панелями стены казались такими же.

– Полагаю, можно назвать это и так.

– А я купил ее. Я присвоил ее. – Лерой протянул правую руку.

Скотт подался вперед и пожал ее.

– Это все ваше.

И тут Скотт оказался вне собственного тела и поплыл над столом, как клубящийся дым; возможно, он сделался дымом. Все масштабы изменились: стол под ним стал громадной зеленой равниной, остальные игроки сделались гигантами без намека на эмоции на лицах, все признаки человеческого канули в мизерность сопоставимых расстояний. Стены пропали. Озеро Мид сравнялось размерами с ночным небом, три водозаборные башни исчезли; оставшаяся башня, стоявшая в воде, взметнулась вверх и, казалось, грозила луне, которая во сне была яркой и полной.

В ночи происходило движение. На отдаленных скалах виднелась пляшущая фигура; казалось, что она столь же далека, как и звезды, но благодаря обостренному зрению ночного кошмара Скотт видел, что человек держит длинную палку, а рядом с ним увивается собака. Плясун улыбался ночному небу, видимо, совершенно не опасаясь разверзшейся прямо под ногами острозубой пропасти.

И еще Скотт знал, хотя и не мог видеть, что вдали, в озере, под черной водой скрыт еще один гигант, и у него, как и у Скотта, только один глаз.

Ощущая сильнейшее головокружение, Скотт посмотрел вниз. Оттуда на него смотрели его собственное тело и Лерой; их лица были широки, как облака, и совершенно одинаковы. Одно из лиц – он уже не мог сказать, чье именно, – раззявило провал рта, вдохнуло, и струйку дыма, которую являло собой сознание Скотта, быстро понесло к черной бездне.

– Скотт, – говорила Сьюзен, – Скотт, это всего лишь сон. Я здесь. Это я, ты находишься в своей собственной спальне.

– О, Сью! – ахнул он и попытался обнять ее, но она увернулась и соскользнула на пол со своей стороны матраса.

– Скотт, еще нет, – сказала она с явной тоской. – Уже скоро, но пока еще рано. Выпей пива, тебе станет легче.

Скотт сполз с кровати со своей стороны. Оказывается, он спал в одежде, и вчерашний выигрыш все еще был засунут комом в карман брюк. Он даже не разулся.

– Сейчас кофе, – сказал он. – А потом дальше спать.

Он доковылял по коридору в темную, теплую от горящей духовки кухню, поставил кофейную чашку с водой из-под крана в микроволновку и включил ее на полную мощность на две минуты. Потом подошел к окну и протер небольшой кусок запотевшего окна.

На Мейн-стрит было тихо. Лишь изредка под горящими фонарями проезжали легковые и грузовые автомобили, да одинокая фигура шла по стоянке с видом полнейшей добродетели, как будто человек отправлялся на утреннюю смену в «Нормс», а не покидал место какого-нибудь жалкого преступления. До рассвета еще оставался час или около того, но несколько ранних птичек уже распевали в кронах больших старых рожковых деревьев, росших вдоль тротуаров.

«На самом деле Сьюзен здесь нет, – мрачно думал он. – Она мертва. Я это знаю.

Мне сорок семь лет.

Я вовсе не должен был столько прожить».

Это все равно что сидеть в джунглях, перевязывать заново раны, питаться из банок полевого рациона, или что там солдаты едят, и смотреть на небо: «Давно уже пора вертушкам подойти».

Или как ехать на велосипеде с привязанными к педалям ногами. Можно долго, очень долго крутить колеса, но в конце концов начинаешь гадать, когда кто-нибудь остановит велосипед и отцепит твои ноги, чтобы можно было сойти.