Щит - Василий Горъ

Не увидев на его лице ни следа побоев, я обрадованно замотала головой:

— Нет! Я была у короля, и он признал мое право разделить твою судьбу…

— Что?!

— Я, как твоя гард’эйт, буду ждать суда в таких же условиях, как ты…

— Зачем?!

— Ты — мой майягард! И… я обязана тебе жизнью…

Меченый закусил губу, зажмурился и… рявкнул на всю тюрьму:

— Вы мне ничем не обязаны! Вам надо было остаться в доме у графа Грасса и жить своей жизнью.

— Выйти замуж, нарожать детей и забыть о своей клятве? — возмущенно спросила я.

— Да! Тюрьма — не место для дворянки.

Чувствовать его заботу было безумно приятно. И я мгновенно забыла про кошмарные запахи, холод и свой страх перед будущим:

— Я знаю… Но поступить иначе не могу…

— Почему?

— Перестану себя уважать, — твердо сказала я.

— А может…

— Кро-о-ом? — перебила его я. — Не надо, ладно? Вспомни себя: из Атерна ты мог уйти без меня. В Меллоре мог отдать меня Серым. В Сосновке — оставить меня на потеху оранжевым. И мог не вернуться в охотничий домик, увидев такое количество лесовиков… Однако ты не ушел, не отдал, не оставил и вернулся…

— Ваша милость, я…

— …делал то, что должен?

— Да… — кивнул Кром.

— Вот и я делаю то, что должна.

— Но ведь я — Бездушный! Я — Нелюдь, почти завершивший свой Путь! У меня впереди нет ничего, кроме Темного Посмертия!!!

У меня задрожали колени и пересохло во рту. Однако отказываться от данного слова было поздно, и я, мысленно умирая от ужаса, заставила себя улыбнуться:

— Что ж, значит, я разделю его с тобой.

— Вы… — начал было Меченый и замолчал. Потом отпрянул от решетки и… пропал!!!

У меня оборвалось сердце, а на глаза навернулись слезы: человек, ради которого я села в тюрьму, не хотел со мной даже поговорить!

В это время заскрипела дверь на лестницу, и в коридоре раздался возмущенный рев:

— Шевели граблями, боров!

Я снова прильнула к прутьям решетки. Как оказалось, зря — через мгновение мне в лицо пахнуло запахом паленого мяса, и мимо камеры проковыляло нечто, лишь отдаленно напоминающее человека.

Обряженное в жуткие лохмотья, с ног до головы покрытое запекшейся кровью, «нечто» на каждом шагу взмахивало безобразными культями, оставшимися от обеих рук, и глухо стонало.

С трудом оторвав взгляд от его лица, на котором вздувалось свежевыжженное клеймо вора, я сделала шаг назад, шарахнулась пяткой о торчащий из пола штырь и ойкнула от боли.

— О-о-о!!! У нас тут пополнение? Ух ты, какая розочка!!!

Между прутьями решетки протиснулась перевитая мышцами ручища и потянулась к моей груди!

Я отшатнулась, со всего размаху шлепнулась на нары и… тут же оказалась на ногах:

— Тварь, ты что себе позволяешь?!

— О-о-о, какие мы гордые! Ты, эта-а-а, подожди минутку — я засуну борова в его камеру, и мы с тобой потолкуем.

— Слышь, тело! Только попробуй ее тронуть — прокляну!!!

Услышав голос Крома, я мгновенно успокоилась. И высокомерно уставилась на тюремщика:

— Слышал?

— И че, мне па-ара бояца? — язвительно поинтересовался здоровяк.

— Угу! Человек, который к тебе обращается, — слуга Бога-Отступника! Он забирает жизни и лишает Посмертия…

— Жизни забираю и я, — хохотнул тюремщик. — Значит, Посмертия мне не видать, как своих ушей! Так что пусть проклинает — чай, не первый и не последний.

— Он…

— Слышь, роза, ты лучше подумай о себе. И о том, как меня порадовать, — стряхнув с себя маску благодушия, вызверился здоровяк. — А то я могу и разозлиться…