Ловец бабочек. Мотыльки - Карина Демина

А счастье было так возможно. И так возможно. И вот так…

…размышления о жизни и творчестве пана Пискунчика, уездного живописца и большого сластолюбца, что весьма огорчало честную его супругу, женщину крайне строгих правил и крепких кулаков.

Домой Себастьян вернулся ближе к рассвету.

Он был бодр.

Зол.

И весел, хотя для веселья, если разобраться, не было ни малейшего поводу. Взлетевши по стене — крылья только хлопнули, помогая удержать равновесие, он забрался на балкончик, а уж с него — в комнату, надеясь все ж на пару часов здорового и крепкого сна.

Он, содравши ошметки рубашки, скинув изгвазданные ботинки, которые вряд ли подлежали восстановлению, рухнул в постель, чтобы…

…визг оглушил.

А чувствительный пинок по ребрам заставил задуматься, в ту ли постель он рухнул.

— Ты… — Ольгерда выдохнула. — Иржена милосердная, это ты…

— Я, — Себастьян дернул одеяло. — Всего-навсего…

Одеяло не отдали.

Ольгерда решительно натянула его по самую шею и недовольно произнесла:

— Между прочим, у тебя прохладно. Не понимаю, почему ты ютишься в этой убогой квартирке, неужели нельзя найти что получше?

— Между прочим, я тебя не приглашал.

Она надула губки и приспустила одеяло, показав округлое плечико с полоской алого кружева.

— Ты еще дуешься?

— Ольгерда…

— Я понимаю, ты приревновал меня, — она опустила одеяло еще ниже. Кружева стало больше.

Надо же, это Себастьян еще не видел.

— Но пойми, он для меня ничего не значит… меня огорчили наша ссора и твоя холодность… и тут этот купец… и конечно, я подумала, что…

— Что не стоит упускать подходящий случай?

Она фыркнула и, бросив одеяло — вид на бюст и алое кружево был чудесен, но Себастьян слишком устал, чтобы и вправду впечатлиться.

Он забрался на кровать и лег, скрестивши руки на груди.

Ольгерда молчала.

И молчала.

И молчание становилось все более напряженным.

— Что ты делаешь? — нервно поинтересовалась она, вовсе скидывая одеяло.

И ножку поверх него положила, в чулочке алом. С подвязочкой.

Себастьяна, впрочем, в данный конкретный момент куда больше интересовала не подвязочка с чулочком, и не ножка, но нагретое Ольгердой одеяло, которое он, улучив момент, и утащил, чтобы завернуться в него, словно в кокон.

— Себастьян!

— Сплю я, — ответил он, не открывая глаз.

— Сейчас?

— Ага…

— Я к тебе пришла, а ты… ты спишь?

— Я тебя, к слову, не звал…

Ольгерда засопела. Выразительно так засопела, испытывая преогромное желание ткнуть это черствое существо каблуком…

— Кстати, — существо приоткрыло глаз, — обувь обычно снимают…

— Это особые туфли, — Ольгерда вытянул ножку и провела пальчиком по золотистому узору на чулке. — Разве тебе не нравятся.

Тонкий каблучок блеснул в лунном свете. Кованый носочек… этаким и ребро, пиная, проломить недолго.

— Нет, — Себастьян повернулся на бок. — Мне сейчас подушка нравится.

— Не будь букой, — Ольгерда прижалась к ватному кокону и сделала попытку его обнять. — Себастьянушка…

Она дыхнула духами в самое ухо, отчего стало щекотно и еще неприятно.

И Себастьян вынужден был признать — спать ему не позволят.

Он сел.

Подтянул повыше одеяло, потому что чешуя чешуей, а замерз за эту ночь он изрядно. И хорош будет, если насморка подхватит…

— Ольгерда, — Себастьян убрал тонкую ручку, которая потянулась было к шее, и от поцелуя увернулся. — А давай ты сделаешь вид, что тебя здесь нет?

— Но я есть…

Вот же настырная… соблазнительница. На живот прилегла, зад оттопырила, показывая, что и кругл он, и прекрасен…

— Именно. Ты есть. А быть тебя не должно. И мне вот крайне любопытно, каким таким образом ты здесь оказалась… и главное, зачем?

Ольгерде хотелось устроить скандал.

И не просто скандал, нет, этот стал бы самым ярким из всех, которые когда-либо видело это жалкое жилище… и жалкий нелюдь, который вместо того, чтобы вести себя, как подобает нормальному мужику — наглому и постоянно озабоченному — закрутился в одеяло и теперь взирал на Ольгерду с немым упреком в очах. Она от этого взгляду разом начинала чувствовать себя подлою развратительницей, жаждущей едино добраться до трепетной невинной плоти.

И ладно бы…

Той плоти — полтора пуда ребер да шкура жесткая, но… ценить же надо женский подвиг! А подвиг она и совершила, пробираясь тайком через черный ход.

Амулет отвода глаз.

И крепкого сна для старухи, которая была слишком уж любопытна. И еще один, известного назначения, пристроенный в изголовье кровати. Правда этот, похоже, не действовал. Набрасываться на Ольгерду князь не спешил. И вовсе не спешил.

Сидел.

Глазел.

А потом и вовсе зевнул, скотина…

…нет, будь ее воля, Ольгерда бы…

…воли не было.

Пока.

— Себастьянушка, — она прижалась к одеялу, чувствуя себя на редкость глупо. — Я так по тебе скучала… я… ты не поверишь, но я поняла, что все, что было раньше, это… это пустое… моя жизнь пуста без тебя…

Она всхлипнула и пустила слезу.

И еще одну.

Но слезы хвостатую сволочь не разжалобили.

— Я… я понимаю, ты злишься… я виновата… боги, я так виновата… — и руки прижать к трепещущей груди. Я люблю тебя…

— А я тебя нет, — сонно ответил Себастьян.

— Не важно! — Ольгерда не собиралась отступать. Не здесь. Не сейчас. — Моей любви хватит…

— На что?

…как он дожил-то до этаких лет? Его хотелось и отравить, и удушить, и еще поглумиться над телом. Ольгерда сделала глубокий вдох.

— Я понимаю, что ты не хочешь связывать себя узами брака… не надо… мы оба взрослые современные люди… к чему эти буржуазные пережитки…

— Эк тебя припекло-то…