Герои - Джо Аберкромби

Пришел он предзакатной порой. Над болотистой речушкой клубилась мошкара, желтеющие листья бросали на тропинку пятнистые тени; ветви под легким ветерком колыхались низко, так что приходилось под них подныривать.

Домишко казался еще приземистей, чем он помнил. Маленький, но неизъяснимо красивый – настолько, что слезы наворачивались на глаза. Дверь протяжно заскрипела, почему-то напугав чуть ли не как тогда, в Осрунге. В доме никого не было. Только старый, пропахший дымом полумрак. Вон его топчан, отодвинутый к стенке из-за тесноты, а туда, где он стоял, падают из окошка полосы бледного света: день идет на убыль.

Никого. Во рту пересохло. А что, если собрались и ушли, навсегда? Или вдруг, пока его не было, нагрянули лихие люди, промышляющие разбоем дезертиры…

Тут слух уловил в отдалении тихое тюканье топора: «туп, туп». Бек выскользнул обратно под вечереющее небо; заспешил мимо курятника, пялящихся коз и пяти пеньков, сплошь в выщербинах и зазубринах от длительных упражнений с ножами и топором, которые ему, если разобраться, особо не пригодились. Одно дело шпынять пенек, на это ума не надо, а совсем другое – живого человека. Это Бек теперь знал досконально.

Мать стояла возле старого пенька, опираясь на топор, и устало распрямляла спину, а Фестен собирал расколотые чурбачки и скидывал в кучу. Бек смотрел, как волосы матери колышутся на ветерке, а ее маленький помощник возится с дровами.

– Ма, – сипло вырвалось у него.

Она обернулась и замерла.

– Ты вернулся.

– Вернулся.

Он пошел к ней, а она воткнула колун в пенек и двинулась ему навстречу. Хотя ростом мать намного меньше его, одной рукой она прижала его голову к плечу, а другой обняла, крепко, не вдохнуть.

– Мой сын, – шепнула она.

Он отстранился и, сглатывая слезы, посмотрел под ноги. Увидел свой – вернее, материн – плащ. Какой он стал грязный, окровавленный, изорванный.

– Прости. Я, похоже, сгубил твой плащ.

– Да перестань. – Она коснулась его лица. – Кусок материи.

– И в самом деле.

Он присел и взъерошил волосы Фестену.

– Ну как ты тут?

Голос предательски дрогнул.

– Хорошо! – Мальчуган деловито сшиб с макушки руку Бека. – А имя ты принес?

– Принес, – ответил Бек после паузы.

– А какое?

Бек покачал головой.

– Да какая разница. Как Венден?

– Все так же, – ответила мать. – Тебя же не было всего несколько дней.

И вправду. А ощущение такое, будто прошли годы.

– Мне кажется, я ушел очень давно.

– Как все было?

– Можем мы… об этом не разговаривать?

– Твой отец только об этом и говорил.

Он снизу вверх посмотрел на нее.

– Если я что-то и уяснил, так это то, что я – не мой отец.

– Хорошо. Вот это хорошо. – Мать нежно потрепала его по щеке; глаза у нее влажно поблескивали. – Как я рада, что ты здесь. Просто слов нет. Есть хочешь?

Он встал, с усилием распрямляя ноги; тыльной стороной ладони отер непрошенные слезинки. Только сейчас до него дошло, что он не ел с самого ухода с Героев. То есть со вчерашнего утра.

– Да можно.

– Пойду огонь зажгу!

И Фестен деловито затопал к дому.

– Ты заходишь или нет? – спросила мать.

Бек глянул в сторону долины.

– Пожалуй, побуду еще минутку. Полешко-другое расколю.

– Ну смотри.

– А, и еще.

Бек снял с пояса отцовский меч, подержал-подержал и отдал матери.

– Можешь это убрать?

– Куда?

– Хоть куда, лишь бы с глаз подальше.

Она приняла меч, и ощущение у Бека было такое, будто он освободился от ненужной ноши, которую, по счастью, больше не придется на себе таскать.

– Похоже, войны иногда приносят и что-то хорошее, – заметила мать.

– А по мне, так единственно хорошее – это приходить с них домой.

Он нагнулся, поставил на пенек полено, поплевал на ладони и поднял колун. Рукоять удобно легла в руки. Знакомо. И уж куда как сподручей, чем рукоять меча, тут и говорить нечего. Бек махнул топором, и полено разлетелось на аккуратные половинки. Нет, он не герой, и никогда им не станет. Он создан колоть дрова, а не воевать.

Какой он все же удачливый. Куда удачливей Рефта со Стоддером или Брейта. Удачливей Дрофда или Жужела из Блая. Удачливей даже, чем Черный Доу. Бек выдернул колун из пенька и выпрямился. Быть может, о дровосеках не слагают песен, но вон на невидимых отсюда холмах блеют овечки, и этот звук милее всех строф о героях, вместе взятых.

Он закрыл глаза и вдохнул запах трав с горьковатой примесью дыма. А потом открыл и оглядел долину. По коже побежали мурашки от щемящей умиротворенности. И как он мог ненавидеть это место, эти окрестности?

Чем же они плохи? Да они лучше всех!