На корабле полдень - Александр Зорич

— А зачем профессору Христианскому твои… мнэ-э…

— Перевязанные парусники?

— Ага.

— Да они ему даром не нужны, — отмахнулась Афина.

— А почему же мы тогда… не летим? На орбиту?

— Потому что мне нужно кое-что проверить.

По-девичьи звонкий голос Афины, в котором страх, уклончивость и елейная ласковость перемешивались в равных пропорциях, Григорию совсем-совсем не понравился.

— Что именно «проверить»?

— Да броненосца.

До Григория вдруг, что называется, дошло.

— Ты? Собираешься? Погрузиться?! В это?! Озеро?!! — Взревел он рассерженным бизоном.

— Я — да. Собираюсь. Погрузиться, — промолвила Афина, пряча глаза.

— Да мы туда только что с пулеметом ходили! И то все тряслись! Я когда возле этой дыры стоял, чтобы как-то в рамках держаться, перепроверял гипотезу Шервинского-Вана для косоугольных многообразий! Это я делал чтобы от страха не заорать! И ты хочешь сказать, что теперь я должен буду стоять на том же месте?! Но уже без пулемета?!

— Ну да… Перепроверишь гипотезу Шервинского-Вана еще раз… Теперь для прямоугольных многообразий, — с невинным видом произнесла Афина.

— Не существует никаких прямоугольных многообразий! Их нету!

— Тогда проверишь таблицу умножения, — пожала она плечами, давая понять, что разговор окончен. Повисла тяжелая пауза.

— Тогда я подаю на развод, — твердо сказал Григорий. — Терпеть такое — выше моих сил.

Несколько секунд Афина осмысляла услышанное.

— Ты? На… на развод?

Однако Григорий не обернулся. И не ответил. И лишь звук стремительно сошедшихся за его спиной дверей был Афине ответом.

Афина бросилась следом.

— Ну Гриша!.. Ну вдумайся!.. Это же не просто моя блажь… Это — революция в современной зоологии, а заодно и палеонтологии… Представь себе, если мне удастся рифового броненосца… Я даже не говорю «поймать»… Просто заснять! Это же сенсация!

Однако Григорий не обернулся.

— Гришенька! Ну войди в мое положение! Сотни зоологов, сотни биологов не задумываясь отдали бы жизнь за одну возможность посмотреть на живого рифового броненосца… В природной среде…

Григорий даже бровью не повел.

— Ну милый… Ну пойми же меня, — Афина уцепилась за рукав его комбинезона.

Только в эту минуту она заметила, что по гладко выбритым скулам ее мужа быстро катятся две слезинки. До этого она ни разу не видела его слез.

Вдруг Афине стало мучительно стыдно.

Это какой же жгучей, раскаляющей душу должна быть боль, чтобы взор Григория Болотова, спокойного как удав и рассудительного как собрание сочинений Аристотеля, затуманился слезой. И эту боль причинил ему не какой-нибудь рифовый броненосец. А тварь куда более жестокая и эгоистичная, самка хомо сапиенса. Она, Афина Железнова.

— Гришенька, ты прав… Не знаю что на меня нашло… Конечно, я не буду погружаться… Извини меня, пожалуйста, — покаянным шепотом сказала она и обвила его шею своими руками.

И хотя Григорий стоял истуканом, не произнося ни звука и не двигаясь, несмотря на то, что в его лице не дрогнул ни один мускул, Афина знала: он оттает. Пусть и не скоро, но он простит ее — это наверняка. Ведь она всё поняла, и никогда больше, никогда…