Король Камней - Генри Лайон Олди

Башню окружал плотный кокон тумана. Или, скорее, пара – как в бане. Пар клубился, бурлил, в нем рождались течения и вихри, складываясь в зыбкие фигуры. Призраки колебались водорослями на дне, меняли форму, расточались, сгущались вновь, уже в другом обличье. Словно Ушедшие, считавшие постоянство облика болезнью, решили вернуться – и не нашли ничего лучшего, кроме как собраться вокруг башни Красотки.

– Что за Беловы шуточки?

Циклоп шагнул за порог. Под ногой чавкнула грязь, намереваясь плотно закусить сыном Черной Вдовы, или хотя бы его башмаком. Грязь? Откуда? Ведь – зима, снег…

– Сто раз говорил тебе, – сообщил один из призраков, – не произноси имен и прозвищ всуе. А тебе, дураку, хоть бы хны!

Шагнув ближе, призрак налился плотью – щеголь, одетый не по погоде. Длиннополый кафтан лилового атласа; пуговицы из аметиста, оправленного в серебро. Сафьяновые сапоги с носами-клювами; по всей длине пояса – вставки из гранатов. Головной обруч – электрон с опалом в шипастой розетке. И целая радуга перстней: по два-три на каждом пальце. Рубины и изумруды, сапфиры и бриллианты, простенькие на вид камеи и геммы со странными рисунками…

Лицом гость ничуть не напоминал заплутавшего в тумане вельможу. Южный загар, смоляные волосы стянуты на затылке в роскошный хвост; жесткий уступ подбородка, щель рта, утесы высоких скул, орлиный нос – и взгляд хищной птицы из-под кустистых бровей.

– Здравствуйте, мастер Газаль, – поклонился Циклоп.

– И тебе доброго здравия…

Воздух, по-летнему теплый, был до предела насыщен влагой. Циклоп взмок, на лбу выступила испарина. Тут не в кафтане, подумал он – голышом впору разгуливать!

– Н'Ганга не любит холода. Да и я, признаться тоже, – Злой Газаль скривил в усмешке узкие губы. – Держись поближе к башне, приятель, если тебе дорога жизнь.

«Почему?» – хотел спросить Циклоп, но Газаль-руз уже растворился в облаках пара.

– Дни Наследования, – сказали за спиной.

Симон Остихарос выглядел дряхлым, как никогда. Маг горбился, опираясь на посох, словно прожитые годы давили на него, пригибая к земле.

– Мы возведем вокруг башни Инес барьер крови. Выйти ты сможешь. Но если захочешь вернуться – умрешь скверной смертью. Вас это тоже касается, – обернулся старец к Натану и Вульму, стоявшим поодаль.

– А зачем… – начал было любопытный изменник.

Отмахнувшись, Симон убрел в туман.

– А если в город надо? – забеспокоился Натан.

– Перебьешься, – отрезал Вульм.

– Нет, а если? Еды купить?

– Жрать меньше надо. Хорош глазеть, пора ужин готовить, – Вульм ухватил Натана под локоть. – Я что, один корячиться должен?

– Ужин? – вяло удивился Циклоп.

Вульм пожал плечами:

– Вечер. Люди вечером ужинают. Или ты голодать решил?

– Почему – голодать?

– На обед мы тебя не дозвались.

Желудок словно только и ждал – свернулся в трубочку. «Сколько же я просидел над тетрадью? – вздрогнул Циклоп. – Великий Митра, так и рехнуться недолго…» Он взглянул в небо, но ничего не разобрал: мешал пар, клубящийся вокруг башни.

– Так тебя звать? – настаивал Вульм.

– Звать, – буркнул Циклоп, и уселся на порог.

В сумерках туман поредел, открывая взгляду окрестности. Пушистая шуба снега полностью стаяла на полтораста шагов вокруг. Обнажилась земля – темная, влажная; да и та подсыхала на глазах. Башня Инес оказалась не в центре этого круга, а ближе к краю. На всей остальной территории, словно по волшебству – нет, именно по волшебству! – бутонами исполинских цветов встали шатры. Маги, пожелавшие участвовать в Днях Наследования, обменивались приветствиями; заводили осторожные разговоры. Слов было не разобрать, но по лицам и скупым жестам делалось ясно: гости прощупывают друг друга. Каждый желал узнать новости, но опасался сболтнуть лишнего. Беседы велись обиняками, чародеи ходили вокруг да около, примериваясь друг к другу, как борцы перед поединком.

Прибывшие были знакомы Циклопу. Кроме Газаль-руза, он сразу узнал Осмунда Двойного – обладателя огненно-рыжей копны волос и белой, словно заиндевевшей на морозе бороды. Это Осмундов перстень пал жертвой Симонова излечения. Ну и бес с ним, с перстнем. И с Осмундом. Выберет себе что-нибудь из наследства, взамен. Взгляд скользил по людям и шатрам, все подмечая, и не задерживаясь ни на ком.

Мимо проскакал вертлявый живчик Тобиас Иноходец. Сегодня он принарядился: кургузый кафтанишко, шальвары цвета спелой малины. Левую ногу Иноходцу от колена до ступни заменял протез – лаковый, черный, с инкрустацией. Штанина грубым комом нависала над протезом. Ковылял Тобиас резво, вприпрыжку, а над шутками в свой адрес смеялся громче всех.

Дальше, присев на раскладной стул с набивным сиденьем, Симон беседовал с Н'Гангой, главой жрецов веселого бога Шамбеже. Судя по облику Н'Ганги, бог веселился со вкусом, не различая пароксизмы хохота и содрогания ужаса. Напротив Остихароса, на гладкой подставке из тикового дерева, покоилась черная голова. Одна голова, без туловища. Она оживленно гримасничала, и отсветы костра играли глянцевыми бликами на лбу и щеках темнокожего колдуна, словно те были смазаны маслом. Вывороченные, иссиня-фиолетовые губы жреца оставались сомкнутыми, несмотря на обезьянью мимику. Тем не менее, Симон время от времени что-то отвечал Н'Ганге.

Меж шатрами, словно тени, сновали молчаливые слуги, прибывшие вместе с магами. Таскали лари, тюки и узлы, подбрасывали дров, ворошили угли, помешивали варево в котлах, булькающих над огнем. Зелье, подумал Циклоп. Или кулеш? Скорее, кулеш – зелье слугам бы не доверили.

Ночь подкрадывалась к башне; бродила на мягких лапах, примериваясь, как бы ловчее накрыть людей своим плащом. И отшатывалась, шипя по-кошачьи. Темнее внутри колдовского круга не становилось. Виной тому были не костры – что для ночи какой-то костер?! По мере того, как небо темнело, раскрывая бархатные глубины, усыпанные искрами звезд – над башней Красотки разгоралось переливчатое жемчужное сияние, вынуждая звезды бессильно меркнуть. Говорят, такое сияние полыхает на далеком севере. Но в Тер-Тесете отродясь не видывали подобного.