Сто полей - Юлия Латынина

– Тетушка, – сказал Даттам, – время сейчас неспокойное. Лучше было бы Янни жить у меня.

У старой Линны был крутой нрав. Она выпрямилась и шваркнула Даттама мокрой тряпкой по щеке. Потом смерила взглядом шелковую куртку и расшитые штаны, уперла руки в бока и сказала:

– Ты уж, сыночек, не обижайся. Но если ты возьмешь ее к себе, то рано или поздно она залезет с тобой за полог с глициниями. И скорее рано, чем поздно. Так что пасись на других лужках… А кто этот чужеземец?

* * *

За обильным обедом Ванвейлен и Бредшо тихо переговаривались: как бы остаться в посаде.

Было несомненно: корабль лежит близ Козьего-Гребня, и лагерь варваров пуст, и случая упускать нельзя. Но, увы, посадские явно не любили посторонних, а Даттам не собирался оставлять чужеземцев без своей опеки.

Жена хозяина, видимо, мать Янни, потчевала Бредшо и будто бы шептала себе под нос.

После обеда Даттам проводил Бредшо в его горницу и уселся у окна, под вышитым рушником. Отогнул занавеску и стал смотреть во двор, где Янни с матерью, подоткнув подол, выносили корм поросятам.

– Да, – сказал Бредшо, – красивая девочка, однако, она называет вас братом?

– Двоюродным. Она – дочь наместника.

Бредшо удивился:

– Что же, у наместника в управе о трехстах пятидесяти восьми окнах, не нашлось места для дочери?

Даттам оценивающе глядел на молодого человека.

– Дядя мой, – сказал он, – женился за шесть лет до восстания и всегда любил свою жену Линну. Любил даже тогда, когда стал пророком и тут пошло… – Даттам задумчиво побарабанил пальцами по столу, – как бы вам сказать, что пошло, – не столько свальный грех, сколько как у варваров, на празднике плодородия.

– Надо сказать, – тут Даттам опять поглядел в окно, где пожилая женщина в белой паневе и цветастой кофте подставляла под корову подойник, – Линна шла за мужем, как иголка за ниткой. Дралась при нем, людей рубила хорошо, и ни с одной бабой он без ее разрешения не переспал. После конца восстания, однако, экзарх Харсома распорядился нашими судьбами по-своему. Меня вот постригли в монахи. А будущему наместнику экзарх предложил в жены дочь своего тогдашнего патрона, начальника желтых курток. Рехетта, разумеется, согласился. Браки такого рода формальная вещь, главная жена – почетная, а живет человек с той, какая нравится. Однако девушка из столицы оказалась особой с характером и вдобавок родила Рехетте двух сыновей; а у Линны после того, как она на втором месяце свалилась с лошади, да ее еще и потоптали, пока свои не прикрыли щитами, – у Линны детей больше не было. И тут во дворце наместника начались такие склоки, что Линна сама ушла. Сказала: «Не хочу, чтобы меня и мою дочь убили, а если я убью эту суку – не миновать тебе беды».

Бредшо глядел за окно, где бабы судачили с женой и дочерью наместника. Было видно, что девушка держится чуть в стороне от них.

Даттам посмотрел на него и усмехнулся:

– Дикая девчонка. Местным парням всем отказала. За чиновника, говорит, не пойду. Наместник ее два раза в год навещает, приданое посулил. Это, однако, большая вещь – хороший брак. Я, поверьте, весьма жалею, что не могу жениться.

Бредшо, наконец, сообразил, что Даттам его сватает. Только непонятно, о чем жалеет: о том, что сам не может жениться на Янни, или что не может породниться с каким-нибудь нужным семейством.

– Так как вам девушка? – повторил Даттам.

Бредшо покраснел до ушей, потому что быть Даттаму другом – значило и развлекаться вместе с ним, а легкий доступ к рабыням и храмовым плясуньям… ну, словом, Даттам привык прыгать с лужка на лужок.

– Даттам, – сказал Бредшо, – можно я останусь в посаде на недельку?

Вся краска сбежала с лица Даттама. Два его глаза, как два раскаленных золотых, смотрели в глаза Бредшо, и холеные, унизанные перстнями пальцы поднялись вверх, словно ища за спиной рукоять меча.

Потом Даттам встряхнул головой и вновь посмотрел в слюдяное окно, за которым Янни, весело постукивая каблучками, играла с собакой.

– Останься, – сказал Даттам.

Помолчал, сгреб Бредшо за вышитый ворот и тихо-тихо добавил:

– Время сейчас неспокойное. Смотри, Сайлас, не убережешь – убью.