Сто полей - Юлия Латынина

Письмо Даттама поразило Баршарга. «Восхищен вашими мерами. Надобно решиться – либо мы, либо они», – лукавый, осторожный Даттам пишет такое!

Или это – ловушка? Или Даттам боится, что Баршарг не простил ему смерти брата, и намерен продать Баршарга столице?

Но письмо пришло не одно. Вместе с ним посланец Даттама передал Баршаргу мешок, развязав который, Баршарг онемел. В мешке были не бумажные деньги империи, и не золотые, право чеканить которые вытребовал Харсома, – в мешке были кожаные платежные поручительства храма, считавшиеся среди крупных купцов самым надежным средством расчета.

В мешке была сумма гигантская даже для сибарита и взяточника Баршарга – четыре миллиона ишевиков. Полтора официальных годовых дохода провинции – шесть лет содержания войска. Сухая записка рукой Даттама извещала, что господин Баршарг вправе употребить присланные векселя на благо государства Варнарайн и по собственному усмотрению.

Арфарра писал осторожней, всемерно одобряя меры аравана Баршарга по охране частной собственности, притом же и замечал, что привлечение богатых людей к управлению государством – не единственный, а может, и не лучший способ заинтересовать их в сохранении нынешней власти. «Следует занять у этих людей большие суммы денег под обеспечение государственными землями и предприятиями. Это навеки свяжет их с новой властью и восстановит их против Касии, которая в случае победы не только не вернет занятого, но и конфискует остальное», – писал Арфарра.

Да, – изумился Баршарг, прочитав письмо, – это уже не тот глупец, с которым я спорил о судьбах государства! Жизнь в королевстве горожан и рыцарей кое-чем его научила!

Или – нет?

Или Арфарра остался прежним фанатиком и неудачником? Или он и сейчас подписался бы под каждым указом государыни Касии, а в стране аломов научился не править, а всего лишь хитрить?

Ну да все равно, – не сумасшедший же он, вставать на сторону Касии, которая жаждет его головы вот уже пятый год, только потому, что он верит в те указы, в которые не верит она сама?

* * *

Утром первого дня Лин, благоприятного для жертвоприношений предкам, в столице Варнарайна должны были состояться похороны государя Харсомы, и вслед за этим – первое заседание Совета Опекунов.

Араван Баршарг оставался на новой границе два дня, и все эти два дня в лагерь стекались вверенные ему войска; и в войсках его называли «Баршарг Белый Кречет», а в приграничных деревнях говорили, что он – потомок Иршахчана.

Дважды в эти дни гадал он на печени, и в последний день двое командиров Баршарга вытащили за ноги из его палатки молоденького чиновника, зазванного Баршаргом на гадание: сердце чиновника было вырвано из груди, и весь он был отчаянно исцарапан, словно не смог обороняться от слетевшихся в палатку подземных духов.

На третье утро конница Баршарга вылетела из лагеря, стремительная, как тень летящей птицы, тремя колоннами по трем превосходным дорогам, и за два дневных перехода до столицы две тысячи всадников во главе с Баршаргом столь же стремительно свернули в сторону. Араван Баршарг получил известие, что Даттам находится в посаде Белых Кузнецов.

* * *

Контрабандист Клиса, раздвинув можжевеловые ветки, наблюдал за человеком на берегу заводи. Человек брел, настороженно поглядывая на тын вокруг брошенного военного поселения, и все ближе и ближе подбирался к укрывищу с солью. За спиной его была корзинка с травами, а в руках он держал амулет и на варварском языке что-то выговаривал своему богу. На человеке был синий гладкий кафтан, какие носят Небесные Кузнецы; какой, однако, Небесный Кузнец станет мараться с травами и идолами?

Человек целеустремленно продрался сквозь ежевичник, вышел на поляну и огляделся. Клиса крякнул селезнем.

– Эй, мил-человек, не уступишь камушек? – сказал он, выступая из кустов и сунув руку за пазуху.

Человек обернулся, можжевельник за ним зашуршал, и на полянке образовались еще двое товарищей Клисы. Человек в испуге выронил амулет и зашарил в густой траве. Клиса в раздумье глядел на него. Не донесет ли? Но куда ему доносить? Всякий знахарь вне государственного цеха – черный, а этот – еще и бродячий.

Коротконосый Лух показал глазами на камешек, который человек наконец нашарил в траве, и Клиса кивнул. Путеводный клубочек! Нужнейшая для контрабандиста вещь. За такую вещь – и убить, и украсть, и даже, на худой конец, деньги отдать.

– Ладно, – громко сказал Клиса. – Колдун ты, конечно, черный, а человек, видать, неплохой.

Люди у кустов расслабились.

– Ну, что стоишь, – сказал Хайша-рогатик, – лучше пособи соль выкопать.

Четверо мужчин раскопали укрывище, выбрали из него мешки с солью, схороненные еще до того, как в Козьем-Гребне разбили военный лагерь, а жена Клисы разложила костер и сварила кашу.

Уставшие работники обсели котелок.

– А что? – спросил синий кафтан, когда между людьми установилось взаимопонимание вместе работавших и евших: – Выгодно ли соляное дело?

– А, – цыкнула жена Клисы, – кормимся, как кабан мухами: брюхо не наполнить, так хоть челюстями помахать.

Клиса грустно и согласно вздохнул. Дело было дрянь. Дело было такое, что и чихнуть головой в мешок недолго, – а что оставалось еще?

– Какая ж прибыль? – обиженно сказал Лух Коротконосый. – Мы ведь не какое-нибудь ворье или торговцы. Торгуем себе в убыток.

Человек недоверчиво кивнул. Лух обиделся.

– Рассуди сам, – сказал он. – Справедливая цена соли – тридцать рисовых ишевиков, а мы продаем по десять. Вот и выходит: меняем вареное на сырое.

Человек засмеялся.

– А государство как – успешно торгует? – спросил он.

Хайша встрял в разговор.

– А государство не торгует, а о подданных заботится, – сказал он. – Государево сердце ведь не выносит, чтоб человек из-за скаредности своей без соли оставался. На каждую семью положено соли в год по половине мерки, то есть на пятнадцать рисовых ишевиков, – и хочешь не хочешь, а эти пятнадцать ишевиков надо заплатить. Опять же – тридцать ишевиков – это цена соли «для стола». А если рыбу солить, – то справедливая цена повыше будет.

– Да чего вы человека пугаете, – сказала жена Клисы. – Он, может, к нам пристать хочет. Рассудите: в Варнарайне соли нет, границу закрыли, а мы-то остались. Так что мы теперь будем нарушать справедливую цену в другую сторону.

– А я не буду, – спокойно сказал Хайша и растянулся на траве. – Зачем мне соль? У меня теперь – земля.

И Хайша стал рассказывать, как по приказу аравана Баршарга в пограничных деревнях людям раздали государственные земли.

Клиса довольно крякнул, будто в первый раз слышал эту историю, и от избытка чувств прижался к синему кафтану. Знахарь слушал рассказ завороженно. Рука Клисы скользнула за камлотовый воротник к шнурку с путеводным камешком. «Ну, мил человек, не оборачивайся, – мысленно взмолился он, – а то ты так хорошо улыбаешься!» Человек не обернулся.