Нездешние - Роберт Джексон Беннетт

– Что? – тихо спрашивает он.

Мона спохватывается, что этого предмета пока лучше не касаться.

– Ничего.

Хитреца струйкой наполняет глаза Келли.

– Уверена?

Мона предпочитает сменить тему:

– Разве ты не знаешь, что я скажу?

Келли кривит губы, недоуменно наклоняет голову.

– Ты ведь знал, что я приду, – объясняет Мона, – значит, мог знать, о чем буду говорить.

– А, – понимает Келли и с улыбкой грозит ей пальцем. – Тебя не собьешь, милая. Надо понимать, тебя чуточку тревожит мое временное воплощение.

– Да уж. Но ты должен был предвидеть.

– Восприятие времени, – говорит Келли, ладонью прикрывая зевающий рот, – не всесильно.

– По мне, это ближе всего к предсказанию будущего.

– Синоптики не предсказывают погоду, – возражает Келли. – Это не то, что напялить на голову тюрбан, приложить ко лбу уголок конверта и объявить, дождь будет или солнце. Просто у них есть доступ к сведениям, которых нет у большинства других. Они больше воспринимают – намного больше. И умеют измерять, наблюдать. Из наблюдений они делают выводы. Но спроси их, где упадет конкретная капля дождя или какую форму примет вот то облачко, и обнаружится, что они не умнее других тупиц.

– К тому же синоптики то и дело ошибаются, – подсказывает Мона.

– А, само собой, – соглашается Келли. – Никто не совершенен. В Москве синоптиков за неверные предсказания штрафуют, не знала?

– Тогда скажи, что будет здесь, – требует Мона. – Раз тебе так многое известно, скажи, что происходит, чего они добиваются. Скажи хоть, кто они и есть ли они.

– Но, милая моя, – с комическим подобострастием отвечает ей Келли, – тебя ведь на самом деле не интересует, что впереди. Или я прискорбно заблуждаюсь?

– Что впереди?

– Будущее тебя на самом деле не интересует. И настоящее тоже. Ты хотела узнать прошлое.

Мона молчит. И в первый раз отводит глаза от экрана.

– Сестрица, – говорит Келли, – я знаю, что ты шла в такую даль – да еще в глухую ночь, что для Винка просто вопиюще, – не ради глупых расспросов об этом фокусе-покусе. – Он обводит рукой края экрана. – И не для наглых расспросов о том, что дремлет в глазах препочтенных столпов гражданского общества Винка. И не для того, чтобы спрашивать, как я вижу то, что вижу, и откуда знаю то, что знаю. Разве я не прав?

– Прав, – признает Мона.

Ей не отделаться от чувства, что он ее пасет, загоняет в угол; и все же, вспомнив, о чем она хотела спросить, ей не удержаться от вопроса, теперь уж разговору не свернуть в другую сторону. «Что же, – думает она, – я тоже марионетка? Как эта картинка на экране?»

– Я хотела спросить… о том, как вы сюда попали, – говорит она.

– Прекрасно! – радуется Келли. – Захватывающая история.

– И кто привел вас сюда.

– А у тебя прекрасный вкус. Это самая изюминка.

– И какое отношение имела к этому моя мать.

Келли широко улыбается, в его прищуренных глазах тайна.

– М-м-м, – тянет он. – Да, это и есть самое интересное.

– Ты не отрицаешь? Моя мать со всем этим связана?

– Нет, – говорит Келли, – ни в коем случае не отрицаю.

– И ты мне скажешь?

– О да, – спокойно соглашается он. – Ты, должно быть, привыкла, что люди таятся, умалчивают. В Винке так, но в моем кино все иначе. Оно-то – положительно бурлящий источник знаний.

Келли постукивает себя пальцем по виску.

– Вопрос лишь в том, захочешь ли ты испить его вод. Давай, сестрица, устраивайся поудобнее. Это потребует времени.