Терновая ведьма. Исгерд - Евгения Спащенко

— Не надо-о! — заревел страдалец, прозревая исход, к которому движется. По багровому лицу покатились злые обреченные слезы. — Герда, пожалуйста, помоги.

Забыв обо всех жестоких и незаслуженных укорах, что Этельстан бросил ей несколько минут назад, Исгерд металась среди каменных обломков, бессильная исправить чужие ошибки. Тонкая корона на челе брата успела разрастись до размеров громадного кокона, связать принца по рукам и ногам. И стоило Исгерд предпринять хоть малейшую попытку разорвать путы, Этельстан начинал кричать пуще прежнего. Видно, крошащие кости сухие стебли каким-то колдовским образом сделались частью его самого и теперь не желали отрываться от изменяющегося тела.

А облик его и вправду становился иным: суставы трещали, хребет непомерно вытягивался.

— Прошу… — прохрипел Этельстан прежде, чем макушка его скрылась под гроздьями шипастых бутонов, и рыдания стихли.

Шатаясь от пережитого, Исгерд упала на щербатые плиты, принялась колотить по окаменевшим стеблям. Чары вдруг превратились в бесполезный груз, без толку отягощавший ладони. Как бы много они ни умели, в борьбе за Этельстана оказались бессильны. Оставалось звать его сквозь ширящийся чертополоховый сверток, сдирая в кровь и без того уродливые костяшки.

— Отпусти его! Немедленно! — с воплями требовала Исгерд, пока свежие побеги отталкивали ее в сторону. — Держись, Этельстан, не поддавайся магии!

Моросящий без остановки дождь растворял ее голос, уносил отзвуки вниз, в речную долину, для того чтобы влить их в быстрый поток Огненной реки, наполнить ее искренней печалью. Так продолжалось час или два.

Наконец диковинный сухой кокон перестал расти. Напитавшаяся влаги поверхность хрустнула, пошла трещинами.

— Этельстан! — раньше срока обрадовалась принцесса, цепляясь пальцами за образовавшиеся рубцы.

Но вместо бледного лица ее бедного брата из переплетения лоз показались темная змеиная чешуя, свертки кожистых крыльев, смятых, как залежавшаяся парусина.

— А-р-р! — заходили ходуном столетние стены. А когтистые лапы ударили по базальту так, что скрежет услышали даже в разбитом поодаль лагере. — Ра-ар!

Оторопевшая Исгерд отползла назад, на ощупь нашла каменное возвышение порога. От потрясения соображать ясно она не могла — только следовать силе, что толкала вперед.

«Беги! Спасайся!» — гремело с каждым ударом сердца, и она побежала.

Ступени, голое подворье, кривая подъездная дорожка, потом насыпь, колючая сорная трава и глинистое брюхо сменившей ток реки.

Сквозь пелену принцесса с трудом разбирала, куда ступать, оскальзывалась, но все же неслась, утирая со щек воду, отчего-то едко соленую. А вслед сыпались, как щебень, вековые обтесанные булыжники, взвивались в ночное небо струи пока еще слабого пламени… И, сотрясая мир пронзительным звериным криком, на крыло вставал черный огнедышащий дракон.

* * *

И вновь, как прежде в волчьей шкуре, Таальвен Валишер понятия не имел, сколько часов он болтался посреди сереющего проблесками, но по большей части непроглядного ничего, принюхивался, напрягал слух. Ногам не давала просохнуть роса, а нежная мантия тумана приятно холодила разгоряченный лоб. Иных сигналов, которые бы подсказали, что окружает приморского королевича и куда следует двигаться, он не ощущал.

Зрение все еще не вернулось, вопреки заверениям Давена Сверра, что хворь скоро пройдет. Сострадательная Лотарэ только и успела, что оборвать цвет с заветных лечебных стебельков, когда во дворец явился болотник. С другой стороны, она спасла Лютингу с ветром жизнь, а это намного ценнее способности видеть.

Выкарабкавшись из мелкого, густо затканного болотными лилиями пруда, приморский королевич первым делом попытался разведать, где именно очутился, затем поискал Хёльмвинда. И когда ни одна затея не увенчалась успехом, двинулся в направлении, что обозначила сияющая золотом путеводная нить.

«Делать мне все равно нечего, — трезво рассудил он. — Наудачу разыскивать Северного ветра, которого, быть может, утопленницы доставили к берегам совершенно иного водоема, тщетно. А до Изольды я доберусь, даже если придется переплыть моря и зеркала Тьер-на-Вьёр».

Порешив на том, принц Мак Тир выломал себе сучковатую клюку из кустарника, ткнувшегося в колени, и зашагал, часто запрокидывая голову в надежде, что солнечный свет поможет обрести зрение. Но мгновения истекали, а вездесущая чернота почти не светлела.

От безделья пальцы принялись сучить призрачную нить. Невероятным казалось, что к ней возможно притронуться, смотать в переливчатый клубок, который, впрочем, исчезал, стоило выпустить из рук. И с каждым новым мотком запала у королевича прибывало.

«Поймай ее, догони… — навязчиво трепыхалось в груди. — Она ведь твоя принцесса… твоя добыча…»

По-звериному раздувая ноздри, Таальвен Валишер с самозабвением внимал этому глубинному зову, полагался на него, словно на поводыря. И мир, окрашенный жаром предвкушения, преображался: становились видимыми камыши и илистые лужицы, камни и узловатые деревца обретали очертания. Непохожие на прежние, но вполне уловимые, чтобы обойти стороной, пригнуться, не свалиться в яму.

В азарте погони принц не заметил, как сменились на небосводе светила, а зыбь под сапогами затвердела. Дыхание его сделалось частым и резким. И вот неосязаемая нить в руках легонько натянулась.

«Попалась!» — зашлось в восторге одичавшее сердце.

Будто поддразнивая, за другой конец уползающей во мрак струны дернули — невесомо, но вполне достаточно для того, чтобы чуткий Таальвен угадал направление. С этого мгновения тело его действовало самостоятельно. Выверенные молниеносные движения повлекли вперед, кровь взыграла, как молодое вино.

— Изольда! — позвал королевич, стараясь замедлиться, обуздать незнакомые инстинкты.

А разум уже заволакивало всепроникающее:

«Лови! Хватай! От охотника нет спасения! Пусть душа ее трепещет в оковах твоей хватки!»

— В оковах моей хватки… — вторил предатель-язык, бесстыдно выдававший потаенное желание подчинить себе терновую колдунью.

И только в уголке сознания билось тревожное напоминание о том, что она лучше откусит себе язык, чем даст согласие на плен или кандалы.

* * *

— Исгх-рд, — аукалось в разбрызгиваемой направо и налево воде, в плаче ломающихся стеблей осоки, — с-смерть…

Изольда летела ланью, не сознавая, что пересохшее русло Дахана-Пламен и изрыгающий искры и дым дракон остались во сне, от которого она так и не очнулась. Губы еще твердили, как заклинание:

— Не стреляйте, только не стреляйте в него!

А исцарапанные пальцы горели. Но мало-помалу реальность возвращалась, сбивая с толку то не пойми откуда взявшимся озером, то плотным рядом сухостоя, как по волшебству возникшим из-под земли.

— Где же я? — вконец заплутав на границе грез и яви, простонала колдунья. — Почему мир двоится, вертится колесом?