Вознесение Габриеля - Сильвейн Рейнард

Постепенно Джулия начала оттаивать. Она вдруг вспомнила один из немногих счастливых эпизодов, связанных с матерью. Она была совсем маленькой, мать усадила ее в ванну и стала мыть ей голову. Джулия вспомнила, как они тогда смеялись. Вспомнила, как мать тогда улыбалась.

Но нынешние ощущения были намного лучше. Габриель не просто мыл ей голову. Это было действо — страстное и глубоко интимное. Она стояла перед ним нагая, а он смывал ее стыд.

Габриель тоже был без одежды, но тщательно следил за тем, чтобы не касаться ее своим слегка возбужденным членом. Этот ритуал был связан не с сексом. Целью всего, что сейчас делал Габриель, было заставить Джулию почувствовать, что она любима.

— Прости, у меня опять случился эмоциональный перехлест, — тихо сказала Джулия.

— А секс и должен быть эмоциональным. Тебе не нужно таить от меня свои чувства, — ответил Габриель, обнимая ее за талию. — Я сам достаточно эмоционален. Эти дни, начиная с приезда во Флоренцию, были счастливейшими днями в моей жизни. — Он нежно уперся подбородком в ее плечо. — Помню, в твои семнадцать ты была застенчива. Но тогда у тебя не было стольких душевных ран.

— Я должна была расстаться с ним после первого же его жестокого обращения со мной, — дрогнувшим голосом сказала Джулия. — Но я этого не сделала. Не вступилась за свое достоинство, а дальше было только хуже.

— Ты не виновата.

— Я оставалась с ним, — пожала плечами Джулия. — Говорила себе, что когда-то он был заботлив и внимателен, и цеплялась за эти воспоминания. Надеялась, что черная полоса в наших отношениях пройдет. Понимаю: тебе от моих слов может стать худо, но поверь мне, Габриель, никто не смог бы презирать меня сильнее, чем я сама.

— Джулия! — Габриель даже застонал. — У меня нет к тебе ни капли презрения. Что бы ты ни делала в прошлом, это не имеет значения. Никто не заслуживает подобного обращения. Ты слышишь меня? — Его глаза пылали ярко-синим, опасным огнем.

Джулия закрыла лицо ладонями:

— Я хотела доставить тебе удовольствие. Но даже этого я толком сделать не могу.

Габриель нежно, но решительно отвел ее руки:

— Послушай меня. Поскольку мы любим друг друга, все, что происходит между нами, включая секс, — это дар. Не право, не обязанность, а дар. Теперь у тебя есть я. Так отпусти его.

— У меня в голове и сейчас звучит его голос, — призналась Джулия, смахнув одинокую слезинку.

Габриель покачал головой и слегка поменял положение. Теперь они стояли под самыми струями, и вода катилась у них по плечам.

— Помнишь, что я говорил в своей лекции о боттичеллиевской «Весне»? — (Джулия кивнула.) — Некоторые думают, будто «Весна» повествует о сексуальном пробуждении, а часть картины — это аллегория сватовства и брака. Поначалу Флора — пугливая девственница. Когда она беременеет, то обретает покой.

— Я думала, Зефир изнасиловал ее.

— Так оно и есть, — сказал Габриель и стиснул зубы. — Но потом он полюбил ее, женился на ней и превратил ее в богиню цветов.

— Не слишком-то достойная аллегория для брака.

— Согласен. — Габриель прокашлялся. — Джулия, даже если твой прежний сексуальный опыт был травматичным, ничто не мешает тебе сейчас вести полноценную сексуальную жизнь. Я хочу, чтобы ты знала: когда ты в моих объятиях — ты в безопасности. Ты не должна делать то, что не доставляет удовольствия тебе самой, включая оральный секс.

Габриель, одной рукой обняв ее за талию, смотрел, как горячая вода стекает по их телам вниз, расплескиваясь по плиткам пола.

— Мы спим вместе всего неделю. У нас впереди — целая жизнь, чтобы познать разные способы любви.

Потом он молча и нежно намылил ей губкой шею и плечи. Затем губка двинулась вниз. Рука с губкой то и дело замирала, и он целовал ее там, где только что мыл.

Габриель вымыл ей поясницу и две ямочки, после которых начинались ягодицы. Вымыл обе ноги, одновременно массируя их внутренние стороны. Он вымыл и ступни.

Никогда еще с Джулией так не нянчились.

Габриель не обошел своим вниманием шею и ключицы. Потом он мыл и ласкал ее груди, успевая водить губкой и целовать каждую из них. С предельной осторожностью он вымыл ей лоно. Его движения были не сексуальными, а исполненными благоговения. Направляя струи ладонью, Габриель смыл всю пену, застрявшую в завитках лобковых волос, после чего стал целовать и там.

Когда ритуал омовения был закончен, Габриель обнял Джулию и поцеловал, словно робкий подросток, — просто и целомудренно.

— Ты учишь меня любви. Наверное, и я тоже учу тебя тому же. Пусть мы оба несовершенны, но мы можем быть счастливы. Правда, любимая? — спросил он, внимательно следя за ее глазами.

— Да, — торопливо ответила Джулия, глаза которой были полны слез.

Габриель крепко прижал ее к себе и уткнулся лицом ей в шею. А вода продолжала падать на них мягкими теплыми струйками.

* * *

События минувшего вечера эмоционально истощили Джулию, и она проспала до полудня. Габриель был таким любящим и заботливым. Он отказался от орального секса, а ведь она думала, что у мужчин это главная потребность, и вместо этого подарил ей… очищение от стыда. Иначе его ритуал не назовешь. Его любовь и приятие сделали то, на что он рассчитывал: они преобразили Джулию.

Проснувшись, она почувствовала себя легче, сильнее, счастливее. Память об унижениях, которым подвергал ее Саймон, была очень тяжкой ношей. Теперь, когда ее плечи освободились от груза стыда, Джулия ощутила себя новым человеком.

Возможно, сравнивать ее ощущения с ощущениями Христианина из нравоучительного трактата «Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» — это чистейшей воды богохульство, но Джулия находила значительное сходство между своим спасением и тем, что пережил главный герой трактата. Истина делает человека свободным, а любовь изгоняет страх.

Прожив на свете двадцать три года, Джулия и не подозревала, каким вездесущим может быть милосердие. Габриель, считающий себя величайшим грешником, оказался проводником милосердия. Это было частью божественной комедии — Божьим чувством юмора, являющегося фундаментом внутренних процессов во вселенной. Грешники участвовали в искуплении других грешников; вера, надежда и милосердие торжествовали над неверием, отчаянием и ненавистью, а Творец всего сущего смотрел и улыбался.