Что мы думаем о машинах, которые думают. Ведущие мировые учёные об искусственном интеллекте - Джон Брокман

«Человеческий мозг есть мыслящая машина» — один из наиболее справедливых научных трюизмов, касающихся человека. Он занимает достойное место рядом с утверждениями «Сердце есть качающий кровь насос» и «Глаз есть камера». Насколько нам известно, все наши ощущения, эмоции, сильнейшие стремления, глубочайшая радость и печаль и даже (судя по всему) свобода воли — словом, вся полнота человеческих переживаний — обусловлены работой мозга. Столько людей принимают это утверждение как нечто само собой разумеющееся, как то, о чем мы всегда знали (на самом деле не всегда), что можно сделать вывод: наша наука и впрямь сильно продвинулась за последнюю пару веков.

Хотя такое видение мозга сейчас многим кажется естественным, большинству из нас сложно его полностью осознать. Примерно две трети американцев все еще верят в существование души, продолжающей жить после смерти, — а это трудно принять, если вы и вправду убеждены, что мозг производит всю полноту человеческих переживаний. У некоторых такой убежденности убавляется, когда они узнают о пробелах, все еще отделяющих нас от понимания того, как именно мозг производит мысль. Но вокруг этой идеи есть проблемы и посерьезнее.

Существуют опасения, что, приняв нейробиологическую природу наших переживаний, мы как человечество потеряем чувство собственного достоинства. Если широко распространится идея, что человеческий разум — результат работы машины, то не будем ли мы относиться друг к другу менее милосердно, терпимо и уважительно? И имеем ли мы в принципе право относиться друг к другу менее милосердно, терпимо и уважительно?

Нет, не будем, и нет, не имеем.

Во-первых, не стоит забывать: для того чтобы не уважать достоинство другого человека или разумного существа, не обязательно верить в то, что мозг — это мыслящая машина. Как показывает история, вера в нематериальную природу наших переживаний может спокойно существовать бок о бок с безразличием и жестокостью. Человеческие жертвоприношения, охота на ведьм, пытки и мученичество, например, основаны на доктрине о том, что разум и тело — независимые сущности. На протяжении всей своей истории люди с готовностью причиняли ужасную боль материальным телам других людей (или своим собственным), чтобы улучшить состояние их нематериальных душ. И могли бы ученые так долго практиковать вивисекцию без морального оправдания, обеспеченного им картезианским убеждением, будто тело (которым животные определенно обладают) и душа (которой, согласно картезианцам, у них нет) — это разные вещи? Я сомневаюсь.

Но, что еще важнее, современное понимание разума никакой угрозы человеческому достоинству не несет. С точки зрения морали важно вовсе не то, исходят ли ваши желания, надежды и страхи от машины, огромного невидимого голубя или щепотки магической пыльцы. Единственным этически актуальным фактом является то, что эти стремления есть внутри вас; остальным надо решить, что этичнее: помочь вам в реализации ваших стремлений или помешать. Есть интересная аналогия для одного из этических вопросов, касающихся клонирования человека: будут ли человеческие существа, произведенные посредством клонирования, наделяться теми же правами, что и человеческие существа, произведенные традиционным способом? Конечно, будут. Вопрос о том, как человеческое существо приходит в мир, не столь актуален с точки зрения этики. Важнее то, что человек в этом мире есть, у него имеются желания, стремления и страхи, точно так же, как у всех остальных. Нам нужно принять лишь одно этическое решение: помогать этому человеку или препятствовать в реализации его устремлений.

Убежденность в том, что все переживания порождены мозгом, не только не угрожает человеческому достоинству, а напротив, помогает его сохранить. Когда я понимаю, что вы и я, в сущности, одинаковые мыслящие машины, заключенные в наших головах (и получившиеся, конечно же, в результате естественного отбора), то мне нужно сделать лишь один маленький шажок, чтобы прийти к важному этическому открытию: вы, вероятно, любите кое-что из того, что люблю я (еду, семью, теплую постель, свободу), и, вероятно, чувствуете боль по тем же причинам, что и я (из-за пыток, из-за смерти любимого человека, из-за порабощения детей). Как только я осознаю́, что мои устремления почти такие же, как и ваши, мне сложнее чувствовать свою правоту, если я топчусь по вашим устремлениям, одновременно требуя, чтобы вы уважали мои. На этом понимании строится натуралистическое обоснование всеобщих прав человека. Нам нет нужды утверждать, как делали отцы-основатели, что всеобщее равенство всех людей самоочевидно. Наука сделала его очевидным.

Но зачем останавливаться на людях? Раз вы понимаете, что мозг — это мыслящая машина, то причинение страданий животным вы тоже не сможете оставить безнаказанным. Все-таки мыслящие машины других позвоночных не так уж отличаются от наших; мыслящие машины заставляют их что-то любить, чего-то бояться и реагировать на боль так же, как реагируем мы. Тогда какое может быть моральное оправдание унижению достоинства животных просто потому, что они не способны ничего сказать в свою защиту?

Все мы хотим, чтобы к нам относились с уважением, но до сих пор было сложно найти универсально-обоснованный довод, чтобы этого требовать. Понимание того, что наш мозг — мыслящая машина, созданная в ходе естественного отбора, может хоть немного приблизить нас к цели, поскольку показывает, что мы в общем совершенно одинаковые. Эта идея никак не умаляет человеческого достоинства; напротив, благодаря ей мы заново открываем золотое правило нравственности, подойдя к нему с другой стороны.