Оттенки русского. Очерки отечественного кино - Антон Долин

Кто-то отказался от предложения сниматься у вас?

Замечательный артист — Сергей Колтаков. Роль была небольшая, хоть и важная.

Функция советского военного кино в Европе — особая; недаром единственную российскую «Золотую пальмовую ветвь» взял «Летят журавли», а берлинского «Золотого медведя» — «Восхождение». Что сегодня наше военное кино может сказать миру?

Не знаю. То, что я хочу сказать, должно быть на экране. Словами не сформулировать. Это должно волновать. История девочки, которую заставляют отказаться от отца, а она не хочет. История человека, которого опустили ниже плинтуса, и он не уходит из штрафбата — он был так высоко, что ему лучше быть в самом низу, чем посередине. Если это не будет волновать, то что бы я ни сказал, будет бла-бла-бла. У меня и желания нет формулировать. Если это не ощущается — значит, этот фильм просто творческая неудача. Напрасно потраченные деньги.

Вы задумывались над тем, почему вы — один из немногих русских режиссеров, которых знают во всем мире? Вас же там на улицах узнают.

Никогда об этом не думал. Не искал объяснения, чтобы не спугнуть. Не хотел стараться это удержать. То есть я счастлив и доволен, но убежден, что только по-настоящему национальное искусство может стать интернациональным.

Об этом еще Достоевский в своей «Пушкинской речи» говорил.

Абсолютно верно. Мне неинтересно знать, почему я там популярен! А если бы было интересно, не было бы никакой популярности.

Тогда — к призам. У вас же их огромное количество. Не надоели еще награды?

Я перегорел, например, волнением Каннского фестиваля. Четыре раза у меня была надежда на главный приз — и не выходило. Сейчас мне не то чтобы все равно — для мирового проката важно показать картину в Каннах! — но нет этого ожидания. Помню, в Венеции была наша картина «Урга — территория любви». В день закрытия я бежал по Лидо свой кросс раненько утром — километров восемь, наверное. Бегу и думаю: хорошо, ладно, есть твоя картина, а есть другая, которая получит «Золотого льва», — наверняка хорошая. Ответь себе честно: ты больше хотел бы получить приз или остаться автором «Урги»? Я безоговорочно решил, что хочу остаться автором «Урги». Я так полюбил этих людей! Мне степь столько дала! Я решил — мне все равно, кто получит… И случилось так, что мы получили приз. Никогда я не ставил желание получить награду во главу угла.

Но популярности, однако, не бежите.

Я презираю артистов и публичных людей, которые сделали все в своей жизни, чтобы их узнавали, и потом кривят рожу, когда у них просят автограф. Ты, сука, всю жизнь только об этом и думал, и теперь Бог тебе это дал, а ты к этому относишься как к своей собственности! Я принимаю популярность с благодарностью, но она никогда на меня не влияла.

Сегодня вы — автор самого высокобюджетного русского фильма, где еще и сыграли главную роль; вы — глава ММКФ, глава Союза кинематографистов РФ, президент Российского фонда культуры. Скажите честно, не тяготит вас шапка Мономаха?

Тяготит, а что делать?

Уйти из Союза, как вы сами давно хотели?

Я не мог уйти так, как мне предлагалось! Оболганным, обвиненным в воровстве? Проще застрелиться.

А теперь, когда оправдались, нет желания уйти?

Огромное! Когда я буду уверен, что старики-ветераны в тепле, тут же уйду. Я боюсь людей, для которых власть — это мечта. Власть можно давать тем, для кого она — крест. Для меня она — крест, что бы обо мне ни говорили. Мечта руководить режиссерами, руководить Рязановым — как это вообще возможно? Но Союз кинематографистов остается единственной силой, которая может помогать старикам, — и это божеская ответственность. Вообще Союз должен быть богатым, чтобы превратиться в творческую лабораторию… А пока он — собес, который нужен только для того, чтобы люди не умирали пачками.

Если бы вы руководили творческой лабораторией, не стали бы отсеивать тех, кто снимает кино, вам не близкое?

Мне интересны и близки многие. Из молодежи — и Валерия Гай Германика, и Алексей Попогребский, и Борис Хлебников, и Кирилл Серебренников — очень талантливые люди, замечательно одаренные. Из тех, кто постарше, — Хотиненко, Учитель, Лунгин, Балабанов. Почему я буду кого-то отсеивать? Есть люди, которые меня демонизируют. А кто-нибудь из них может сказать, что я конкретно им сделал что-нибудь плохое? За что? Откуда возникает языческий ужас перед Михалковым? Я кого-то обокрал, не пустил, закрыл?

Напоследок — о том, что сейчас так волнует общественность. Почему на плакате вашего фильма, который еще никто не видел, написано, что он «великий»?

Я делаю картины, а другие люди их продают. Дистрибьюторы должны заработать на моем фильме и делают это так, как считают правильным. Меня даже не спрашивают. Я бы представлял узко медицинский интерес, если бы сидел и придумывал, как бы назвать свой фильм «великим». Это коммерция, это не я.