Экономика добра и зла. В поисках смысла экономики от Гильгамеша до Уолл-стрит - Томаш Седлачек

Реализм и антиаскетизм

Кроме идеи прогресса иудеи внесли еще одно очень существенное дополнение в нашу цивилизацию — десакрализовали героев, природу и правителей. С неким преувеличением можно сказать, что иудейское мышление имеет самую прагматичную, самую реалистичную направленность из всех философских учений, оказавших влияние на сегодняшнюю культуру^[133]. Иудеям был чужд абстрактный мир идей. Им и сегодня запрещено даже символически изображать Бога, людей и зверей и создавать какие‑либо аналоги или подобия реальности (фактически модели):

Твердо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа в тот день, когда говорил к вам Господь на Хориве из среды огня, дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого‑либо кумира, представляющих мужчину или женщину, изображения какого‑либо скота, который на земле, изображения какой‑либо птицы крылатой, которая летает под небесами, изображения какого‑либо гада, ползающего по земле, изображения какой‑либо рыбы, которая в водах ниже земли; и дабы ты, взглянув на небо и увидев солнце, луну и звезды, и все воинство небесное, не прельстился и не поклонился им и не служил им, так как Господь, Бог твой, уделил их всем народам под всем небом^[134].

В отличие от христиан иудеи не развивали представление о внеземном рае или небесах^[135]. Рай иудеев — Эдем — изначально располагался на земле, в Месопотамии^[136], и существовал в определенное время, вычисленное при помощи изучения генеалогии со времен Адама и Евы. В конце концов, евреи и по сей день ведут летоисчисление от сотворения мира. Концепция небес в иудаизме совершенно не разработана, в любом случае в качестве аргумента (в теологии) она не используется. И Вольтер пишет: «Законы Моисея — это верно — не провозглашали существования загробной жизни, не угрожали наказаниями после кончины, не учили древних иудеев бессмертию души»^[137].

Ветхозаветным евреям в целом был чужд управляемый аскетизм в виде испытания бедностью, презрения ко всему материальному или телесному, который позднее под влиянием традиции, основанной на работах Сократа и Платона^[138], приходит в Грецию. Эта греческая традиция аскетизма позже, через учения Павла из Тарса и неоплатоника Августина (354–430 годы), попадает, правда в несколько ограниченном виде, в христианство (мы еще вернемся к греческим и средневековым христианским учениям в контексте темы аскетизма).

На иудейскую прагматичность обращает внимание Макс Вебер: «Иудаизм обращен к миру, по крайней мере в том смысле, что он отвергает не мир как таковой, а лишь господствующий в нем принцип иерархического устройства общества… Иудаизм отличается от пуританства только (как всегда) отсутствием в нем систематического аскетизма… Следование еврейским законам имеет с аскезой мало чего общего»^[139]. Иудеи считают этот мир настоящим — не какой‑то тенью лучшего мира, существующего только в виде идей, что не совпадает с обычным толкованием истории, которое приписывается Платону. Душа, как позже напишет Августин, не борется с телом и не является его пленницей. Наоборот, тело и вещественный (в данном случае экономический) мир для иудеев — это создание доброго Бога. Земля, свет, все материальное являются для них достойным результатом Божеских деяний, вершиной творения.

Эта мысль является обязательным условием развития экономики, вполне земным решением, правомочным и оправданным, так как, на первый взгляд, сама идея не несет в себе никакой «духовной составляющей», а направлена лишь на удовлетворение мирских потребностей и исполнение земных желаний^[140]. Ветхозаветному учению почти не знакомы презрение к богатству или вознесение хвалы бедности и простоте. Радикальное пренебрежение материальным благополучием мы найдем лишь в Новом Завете — в притче о Лазаре, например. Если человеку везет (в экономическом смысле), иудеи часто понимают это как проявление Божьей благосклонности. Это отмечает социолог‑экономист Зомбарт:

Просматривая духовные источники иудейской религии (и прежде всего Священные Писания и Талмуд), можно обнаружить несколько (причем совсем немного) мест, в которых бедность в противоположность богатству прославляется, однако им противостоит множество других отрывков, прославляющих богатство, считающих его Божьим благословением и весьма настойчиво предостерегающих от злоупотребления им или от тех последствий, к которым оно приводит^[141].