Экономика добра и зла. В поисках смысла экономики от Гильгамеша до Уолл-стрит - Томаш Седлачек

Если речь зашла о провидцах, то вполне вероятно, что будущего не знает и Сам Бог, иначе теологи не спорили бы об этом по сей день. Похоже, самым правдоподобным является вывод Альфреда Уайтхеда, одного из самых известных философов и теологов (а также математиков) прошлого века, по словам которого будущее попросту радикально открыто, в том числе и для Бога. Если бы Он знал, что Адам и Ева отведают запретный фрукт, с чего бы Ему гневаться? Пророчества Ветхого Завета были не детерминистическим взглядом в будущее, а скорее предупреждением и стратегическим вариантом возможного развития событий, требующим прежде всего определенной реакции их участников. Если она была правильная, пророчество не исполнялось. Таким образом, будущее не может быть ни опти ‑мистическим, ни песси ‑мистическим, а только мистическим.

Блеск и нищета футуризма

Если бы мы действительно могли знать будущее, захотели бы мы его знать? Полюбили бы мы кого‑нибудь, если бы точно знали, что через несколько лет будем его или ее ненавидеть? Разве мы не должны быть благодарны неизвестности за многое из того, что с нами происходит? Вспоминается прекрасная сцена из романа Дугласа Адамса «Автостопом по галактике», когда философы вышли на забастовку, так как гениальный компьютер должен был скоро и однозначно решить проблемы «жизни, Вселенной и всего остального», и мыслители начали бояться, что потеряют работу.

Аналогично дело обстоит и с неопределенностью. Разве существовали бы биржи, если бы люди заранее знали, что будет с ценами? Сколько денег (как много миллиардов долларов) было инвестировано в исследования будущей динамики цен на нефть? Кто угадает, будет богат. Несмотря на это, «попадание в яблочко» остается простой случайностью.

Разумеется, каждый желает знать, какая лошадь придет первая. Но если бы это было известно, то ипподром можно было бы тотчас закрыть. Мы часто недовольны тем, что будущее от нас закрыто, но именно благодаря этому мы переживаем много прекрасных моментов.

Очевидно, что ничего хорошего в знании грядущего нет. Не лучше было бы оставить будущее будущему и сосредоточиться на том, что «здесь и сейчас»? Ни в коем случае! Мысли о завтрашнем дне есть conditio sine qua non человеческого бытия. Без будущего жизнь не имеет смысла. Без него смысла не имеет и настоящее. Как пишет один из крупнейших чешских философов Ладислав Гейданек, «взгляд вперед, в ближайшее и самое отдаленное будущее необходим для правильного видения настоящего, чей истинный смысл проявляется в контекстах приходящих и только ожидаемых»^[981]. Если мы хотим понять сегодняшний день, то необходимо заглянуть как в прошлое, так и в будущее, — сам по себе он никакого смысла не имеет.

Мы сталкиваемся с радикально открытым будущим и пытаемся как‑то решать свои судьбы. Апостолы непрерывного роста и пророки экономического Армагеддона располагают одной и той же статистикой. Одним экспертам, в соответствии с их природой, она дает надежду, у других же, наоборот, ее отнимает.

Теория когнитивной сети: континуум разума и чувства

Разногласий между разумом и чувствами в действительности почти нет.

Яна Хеффернанова ^[982]

Для меня всегда было загадкой, почему некоторые наши психические процессы мы приписываем эмоциям, а другие — разуму. А не лежит ли в их основе один и тот же принцип? Существует ли способ перебросить (воображаемый) мост через пропасть между рассудком и чувствами? Как преодолеть противоречие между субъективным восприятием и объективными фактами? Как, наконец, примирить религию, веру и мифы, с одной стороны, и науку, доказательства и парадигмы — с другой?

Первым шагом нашей заключительной медитации (придерживаясь терминологии Декарта) будет отказ от представления о существовании четкой дуалистической границы между рациональным и эмоциональным. Оставим в покое рассуждения Юма о том, является ли разум рабом эмоций или наоборот. Лучше попытаемся переосмыслить концепцию homo oeconomicus, чья беспрерывная максимизация полезности ведет к постоянной рациональной оптимизации. Вернемся к homo sapiens.

Может ли существовать система, в которой разум не противоречит ощущениям, чувствам и эмоциям, — единая конструкция, континуум, где все компоненты нужны друг другу и дополняют друг друга? Ведь в действительности не существует чистого восприятия, восприятия без рамок, установленных разумом и абстрактным мышлением, так же как не существует рациональной конструкции без перцептивного импульса. Все представляет собой лишь части единого рационально‑эмоционального континуума. Различие же между рациональными частями и их перцептивными двойниками заключается в степени засвидетельствованной рекурсивности, то есть в некоем эмпирическом или общественном подтверждении данного ощущения. Новые, оригинальные и нетривиально классифицируемые чувства представляются нам «мягкими» эмоциями, в то время как успешно засвидетельствованные (обществом) предстают перед нами как рациональные конструкции. А что, если «разум» — это всего лишь «затвердевшая» повторяющаяся эмоция, а эмоция — всего лишь «мягкое», или «молодое», рациональное размышление? Между этими двумя крайностями лежит целый ряд переходных «затвердевающих» и «стареющих» рационально‑эмоциональных ощущений, то есть точно определить, является ли реакция эмоциональной или рациональной, просто невозможно. Так как новые ощущения крайне субъективны и для многих из них у нас еще нет названий, то мы можем сомневаться в эмоциональной реакции как пока еще неустойчивой и плохо взаимодействующей со всеми остальными элементами системы.

Со временем опыт «объективизируется» (если неоднократно воспринимается большим количеством людей) и становится частью чего‑то, считающегося стабильным и объективным. В ранних культурах, когда общественно признанных рекурсивных, то есть затвердевших, эмоций было мало, это противоречие не было столь заметным, как сегодня, когда человечество уже убедило себя в истинности лишь определенных историй и концепций.

Возьмем крайний случай — математику как общепризнанную вершину рациональности (не имеющую де‑факто никакого эмпирического содержания, так как математика, в конце концов, представляет собой систему чисто абстрактных символов; свою реальную привязку к действительности она ищет лишь ex post, в применении, — например, в экономике или в арифметике). В момент нашего первого столкновения с уравнением факт, что один плюс один равняется двум, был для нас таким же эмоционально необоснованным и непонятным, как и любое другое новое ощущение. Даже математика первоначально была лишь эмоцией. И ей мы должны были учиться (как это делают младшеклассники по сей день). Только благодаря постоянному повторению и успешной общественной верификации вышеуказанного факта (что один плюс один действительно и всегда равняется двум) данная эмоция постепенно твердела, пока не превратилась в прочную и надежную, не требующую повторной проверки конструкцию, которой мы научились безопасно пользоваться. Эмоциональное восприятие за счет повторяющегося подтверждения «закалилось», стало рациональным.