Мушкетер и фея - Владислав Крапивин

В классе хихикнули. Гета хлопнула о стол:

— Это я давно говорила! А еще что? Зовут как?

— Лошадь?

— Сам ты лошадь. Богатырей!

— А! Илья Муромец, Алеша Попович и Никита Горыныч… Ой, нет, Добрыня. А Горыныч — это змей. Змей Добрыныч…

— Сядь, — при общем веселье снисходительно произнесла Гета Ивановна. — Стихи сочиняешь, а на уроках слушать таланта не хватает…

Смеясь в душе, Севка опустился на скамью. Алькины глаза тоже смеялись. Кажется, она одна поняла, что Севка дразнил Гету. Как Иван-царевич Змея Горыныча.

Когда кончился урок и Гета разрешила одеваться, Алька сразу встала и пошла к вешалке. Севка хотел пойти с ней. Но оказалось, что Владька Сапожков, который сидел сзади, привязал его за лямку к спинке парты. Марлевой тесемкой. Он и раньше иногда так шутил, и Севка не сердился. Владька был веселый, маленький и безобидный. Но сейчас, ругаясь и обрывая тесемку, Севка пообещал:

— Обожди, Сапог, на улице получишь.

Сапожков испуганно заморгал, но Севка тут же забыл про него. Он побежал за Алькой.

Среди толкотни и гвалта у вешалки Алька стояла, не двигаясь. Держала за рукав свое висящее на крючке пальтишко и прислонялась к нему щекой. На секунду Севке даже показалось, что она плачет. Но нет, она просто так стояла. Усталая какая-то.

— Ты чего? — встревожился Севка.

— Да не знаю я, — виновато сказала Алька. — Голова что-то кружится.

Их толкали, задевали плечами, и Севка растопырил локти, чтобы защитить Альку. И постарался ее успокоить:

— Это ничего, что кружится, это не опасно. У меня тоже бывало с голоду. Ты сегодня ела?

— Ела, конечно… Это не с голоду. Она еще болит почему-то.

Севка вдруг вспомнил, какие горячие были недавно Алькины пальцы. И торопливо взял ее руку. Рука обжигала.

— Да ты вся горишь, — озабоченно сказал он, как говорила мама, когда Севка валился с простудой.

Он сдернул Алькино, а заодно и свое пальто, вывел послушную Альку в вестибюль, кинул одежду и сумку к стене. Страдая от смущения, тревоги и непонятной нежности, тронул Алькин лоб. Он тоже был горячий.

— Ну вот, — снова сказал Севка маминым голосом. — Наверно, выскакивала на улицу раздетая…

— Нет, что ты… — слабо отозвалась она.

— Давай-ка…

Не боясь ничьих дразнилок, он помог Альке натянуть пальтишко и застегнуться. Взял ее портфель:

— Я тебя доведу до дому.

— Да зачем? Я же не падаю, — нерешительно заговорила Алька.

— Всякое бывает, — сумрачно отозвался Севка. — Если голова кружится, можешь и брякнуться. Со мной случалось…

Они вышли на яркую от солнца улицу. Их обгоняли веселые второклассники и третьеклассники. И воробьи в тополях и на дороге веселились, как школьники.

Алька опять заспорила:

— Тебе же совсем в другую сторону…

— Подумаешь, — сказал Севка.

И они пошли рядом. Неторопливо, но и не очень тихо. На свежем воздухе Алька повеселела, но портфель ей Севка всё же не отдал. Свою сумку Севка нес на ремне через плечо, портфель держал в левой руке, а правая была свободна. Севка подумал, потом сердитым толчком прогнал от себя нерешительность и взял за руку Альку. А как иначе? Не под ручку же ее вести. И совсем не держать тоже нельзя: вдруг все-таки закачается.

Алькины пальцы были по-прежнему горячие, и Севка строго сказал:

— Как придешь, сразу градусник поставь. Мама у тебя дома?

Это был глупый вопрос. Алькина и Севкина мамы работали в одной конторе и приходили не раньше семи вечера.

Алька сказала:

— Бабушка дома.

— Вот пусть и поставит градусник.

— Она знает. Она умеет меня лечить…

— Вот и пускай лечит как следует, — наставительно сказал Севка, чтобы не оборвался разговор.

Но он всё равно оборвался. И когда пошли молча, к Севке опять подкралось непонятное чувство: смесь тревоги и ласковости. И какой-то щемящей гордости, будто он выносил с поля боя раненого товарища. Но никакого поля не было, а были просохшие дощатые тротуары и пласты ноздреватого, перемешанного с грязными крошками снега вдоль дороги. И блестящая от луж дорога, по которой везла телегу с мешками пожилая лошадь (не белая, а рыжая).

Севка рассердился на себя за то, что слишком расчувствовался. Но как-то не слишком рассердился: не всерьез, а для порядка.

В эту минуту Алька сказала:

— У тебя рука такая… хорошая. Холодящая…

— Потому что у тебя горячая.

— Наверно…

Алька жила в трех кварталах от школы, в кирпичном двухэтажном доме.

— Дойдешь теперь? — спросил Севка около высокого каменного крыльца.

— Конечно, — чуть улыбнулась Алька.

Назавтра Алька не пришла.

Случалось и прежде, что она болела и пропускала уроки. Но тогда Севка не испытывал беспокойства. Только неудобства испытывал: нужно было макать ручку в чернильницу на задней парте. И хорошо, ес-ли чернильница была Владика Сапожкова. А если отвратительной Людки Чернецовой, тогда приходилось туго.

Но сегодня Севка огорчился не из-за чернил. Скучно было одному на парте, неуютно. И что же это получается? Просто злая судьба какая-то: лишь появится друг и — трах! — исчезает куда-то.

Ну конечно, Алька надолго не исчезнет, но всё равно обидно. И даже тревожно.

Нельзя сказать, что на всех четырех уроках Севка только и думал об Альке. Но если и забывал, отвлекался, червячок беспокойства всё равно шевелился в нем и мешал быть веселым. Даже несколько новых писем, которые после уроков отдала Гета Ивановна, не обрадовали его. Тем более, что Гета при этом не забыла сказать гадость:

— Когда будешь отвечать, следи за почерком, а то ведь стыд. Спросят: кто его учил писать?

Севка молча взял конверты и треугольники. Больно ему надо отвечать на такие глупости.

А что все-таки с Алькой? Может, сходить к ней домой? Но Севка ни разу у нее не был, неловко. И где там Алькина квартира в большом доме? А спрашивать почему-то стыдно…

Вечером, когда пришла мама, Севка вздохнул и небрежно сказал:

— Фалеева что-то в школе не появилась. Видать, заболела…

— Заболела, — сразу откликнулась мама. — Раиса Петровна сегодня с работы отпросилась: говорит, что у Али очень высокая температура и какая-то сыпь. Хорошо, если обыкновенная корь, а если сыпной тиф?

«Ну вот, — подумал Севка, — теперь это надолго…» И вдруг стало горько-горько, даже колючки в горле зашевелились. Севка сел на подоконник, вцепился в ручку на раме и щекой прислонился к холодному стеклу.