Стража Лопухастых островов - Владислав Крапивин

Лишь одному человеку, кроме себя самого, Акимыч позволил поселиться на пароходе. Художнику Филиппу. Весной они познакомились на рынке, где покупали картошку, и понравились друг другу. Дело в том, что старик вообще любил художников. Он читал много книг про живопись, собирал и хранил в папках вырезанные из журналов копии картин и любил порассуждать о Врубеле, Пикассо и Чюрлёнисе. А на пароходе с кем поговоришь?

У Филиппа не было квартиры, он обитал у своей одинокой тетушки, а тетушкин характер был не самый подходящий для совместного проживания. Узнав про такое дело, Акимыч предложил Филиппу жилплощадь на «Богатыре». Тот обрадовался. Устроился на лето в рулевой рубке, похожей на квадратный домик с плоской крышей.

В рубке сохранился штурвал с рукоятями — ну прямо как на старинном паруснике. А снаружи на стене был привинчен узорчатый кронштейн, на котором висел судовой колокол. С надписью «Богатырь». Размером с небольшое ведро. Этот колокол Акимыч не отдал чиновникам из пароходства, которые забирали с «Богатыря» всякое уцелевшее имущество и предметы из цветных металлов.

— Как же судно может без сигнального колокола? Вы спятили, господа-товарищи начальники? Только сухопутные люди могут рассуждать так без всякого понятия!

— Да зачем сигналы, Вячеслав Акимович, если вверенное вам павсредство мертво сидит на мели?

— Сидит или не сидит, а в списках числится. И потому колокол есть его неотъемлемая принадлежность!

Чиновники махнули рукой.

Каждое утро Акимыч начищал колокол пастой и суконкой. Бронзовые бока отражали солнце с такой силой, что сияние видно было с берега за целую милю. В петлю на чугунном «языке» колокола старик вплел специальный пеньковый трос для дерганья. На флотском языке он называется «рында-булинь».

По вечерам Акимыч и Филя сходились в каюте, грели на керосинке чайник и разговаривали о художниках и просто о жизни. Днем старик наводил на пароходе порядок (хотя и бесполезное это дело), ходил на рынок за продуктами, варил супы и каши или читал книги про живопись. А Филя на верхней палубе писал этюды. Иногда он вздыхал, откладывал кисть и смотрел в заречные дали. Его небольшие, но очень яркие глаза туманились…

Вот с такими людьми и подружился Вася Перепёлкин, когда Переверзя, Штырь и Цыпа загнали его на пароход.

Оказалось, что люди замечательные. Уже через полчаса Вася чувствовал себя на «Богатыре» как дома. Он сидел по-турецки на стариковой койке и, растопырив коричневые от йода колени и локти, макал в кружку с очень сладким чаем черный сухарь. Жевал и рассказывал Акимычу и Филиппу про свои приключения.

Вася ничего не скрывал. Ведь эти люди спасли его, значит — хорошие. А к хорошим людям Вася всегда относился с доверием. Он и про Колесо выложил все как есть. И в доказательство своей правдивости покатался перед стариком и художником по палубе, а потом лихо проехался на берег и обратно по тросу (шину приходилось то натягивать, то опять снимать; Вася это делал уже без большого труда). Акимыч покачивал головой, Филипп чесал бороду. Оба уважительно поглядывали на Колесо. Правда созвучия с Колесом у них не получилось, и, трогая обод, они не слышали никаких слов. Но верили, что Вася слышит.

— А у нас, видать, просто длина мысленных волн другая, — понимающе сказал Филипп. — Зато у меня одна кисточка есть, с ней у нас созвучие, как у тебя с Колесом. Я этой кисточкой как раз того мальчика рисовал, на второй картине с городом.

Вася спросил, где теперь эта картина.

— Сейчас… — отозвался Филипп.

Вася и Акимыч вернулись в каюту, а Филипп взбежал к себе в рубку и вернулся в натянутым на подрамник холстом. Поставил картину на табурет, прислонил к стенке. Солнце из квадратного окна широко падало на холст. Вася сразу узнал тот город. Замечательный город! Но…

— Дядя Филипп! Вы же говорили, что мальчик в красной куртке, а здесь он совсем как я сейчас…

— Во-первых, я не дядя, а просто Филипп. А во-вторых… гм… в самом деле…

Тонконогий и тонкошеий мальчик, что стоял в углу картины спиной к зрителю, был в рубашке и штанах песочного цвета. В одной руке он держал скомканную панаму, в другой колесо с педалями. Ярко блестели белобрысые прядки.

Филипп уставился на холст и дергал себя за бороду, словно хотел вырвать клок. «Притворяется!» — подумал Вася.

— Это вы сейчас нарисовали! Того закрасили, а этого раз-раз! Да?

— Когда бы я успел? За полминуты!.. Да и потрогай — краска сухая…

Вася недоверчиво потрогал. Сухая…

— Это, судя по всему, моя кисточка постаралась, — наконец решил Филипп. — И не сейчас, а вчера-позавчера. Видать, что-то чуяла заранее…

— Разве так бывает?

— С ней еще и не такое бывает, — задумчиво отозвался Филипп. — Но хотелось бы знать: зачем это она?

— Чудеса… — вздохнул Акимыч. Но так, что было ясно: он встречал в жизни чудеса и поудивительней, чем это.

Скоро совсем перестали удивляться. Если есть волшебное Колесо, почему бы не быть и волшебной кисточке? И почему бы ей не сделать в картине поправки? Тем более, что Филипп говорит — это не впервые…

Наконец Вася собрался домой. Ловко укатил по тросу на берег, там снова надел на Колесо шину. Встал на педали и, балансируя, помахал Акимычу и Филиппу.

— Прилетай еще, птаха! — сипло крикнул Акимыч.

— А можно завтра?!

— Можно!! — разом ответили Акимыч и Филипп.