Герда - Эдуард Веркин

Это было наше семейное место. Фамильное. От города недалеко, но мало кто знает, потому что дорога хитрая. Надо сворачивать с трассы на проселок, а потом поворачивать напротив оврага и прямо вдоль ячменного поля по опушке леса, почти два километра до реки. Местечко укромное, никто сюда не ездит, кроме знатоков, а знатоки про это место направо-налево не распространяются. Ну, и местные еще сюда шастают, шуруют в заводях бреднями, жгут костры, тоскуют о звездах.

Река здесь делает петлю, и в этой петле как раз тайные угодья и размещаются. До них самих, впрочем, не проехать ни на какой машине, только пешком. Вдоль протоки, потом сквозь шиповник, потом сразу берег. Тут есть все, что надо для счастья. Трава, короткая и мягкая, ярко-зеленая, на ней вполне можно валяться и спать.

Дикий родник с холодной и вкусной водой.

Пляж с желтым песком, разливы выносят на него коряги, а солнце превращает их в отличные дрова.

Сосны на другом берегу.

Тень от высоких ив.

Рыбалка – тут до сих пор без особого труда можно надергать мелочи для ухи, а отец, тяготеющий к аристократическим методам ловли, совершенствует в заводях неловкую технику нахлыста. Теоретически.

Чистота и тишина здесь.

Когда-то до войны наш прадедушка познакомился здесь с нашей прабабушкой, кажется, они вместе охраняли колхозные поля от набегов голодных медведей. Наверное, дедушка преувеличивал, хотя кто его знает, жизнь раньше была другая, вполне может быть, что медведи здесь и были. Во всяком случае, зайцы здесь прыгают до сих пор. А если остаться до вечера, то можно услышать, как из-под берегов выплывают на прогулку ондатры.

Мы сюда каждый год приезжаем, хоть раз, но обязательно. В честь дедушки и бабушки, нужно чтить семейные предания, в них сила.

В них.

Минивэн прополз через поле с трудом. Пахать стали гораздо хуже, то и дело машина чиркала днищем и вставала в плохо разрыхленных землях. Ячмень поднялся довольно высоко, и если бы не дурацкая тряска, можно было бы представить, что мы плывем по морю.

Отец остановился под рябиной на краю, вышел на воздух, собрал с бампера ячменные стебли, растер между ладонями, понюхал, улыбнулся.

– Выгружаемся, – объявил отец. – Прибыли.

Стали выгружаться. Рюкзаки, чайники, шезлонги, котлы, палатки и прочие элементы счастливого туристического быта.

Отец открыл багажник. Герда выставила голову, втянула воздух, чихнула и тут же вылетела наружу. Она рванула в ячмень и почти сразу растворилась в нем, исчезла, и продвижение ее было заметно только по колыханию стеблей, да еще иногда мелькала среди них коричневая спина.

– Я тоже хочу, – завопила Алька. – Я тоже хочу!

Она выскочила из машины и поскакала за Гердой, почти сразу запнулась и исчезла в ячмене, мать дернулась, но отец успокоил:

– Да запнулась просто…

Мелкий заорал, требуя освобождения из кресла, пришлось матери его доставать и выпускать, а на воле он тоже начал немедленно рваться в поле, хотел топтать ячмень и запинаться о кротовьи норы. Мать, впрочем, быстро все это пресекла, нацепила на мелкого шлейку и привязала к рябине, так он и ходил, в неволе и в печали.

Мы с отцом нагрузились вещами и отправились на берег, чтобы разбить плацдарм, разложить кресла, посмотреть – нет ли кого на нашем месте, лис разогнать, тут зайцев на самом деле много, а где зайцы – там и лисы, а по лисам в этом году бешенство объявляли, так что лучше их заранее спугнуть.

Берег был пуст. Нет, здесь кто-то недавно стоял, рядом с костровищем валялась горка створок от жемчужниц и горелые картофельные кожуры, на выходных, наверное, отдыхали, дня три назад – трава уже успела выпрямиться, и пластиковые бутылки сквозь нее уже почти не проглядывались. Отец, глядя на это, брезгливо поморщился, я сбросил рюкзак, собрал бутылки и закинул их в кусты.

– Надо было закопать, – сказал отец.

– Зачем? Осенью река разольется – все и так унесет. А если закопаем, то навсегда здесь останется, только больше мусора. И вообще, не надо к мусору так относиться, мусор – это наш спутник…

– Лучше помолчи, – посоветовал отец. – Иди за остальными, а я тут устраиваться буду.

Я направился за остальными. Но не дошел, сел на траву на полпути, возле дерева.

Я попробовал ей позвонить, вчера вечером. Потому что никак не мог понять, что это было. Точно мы шли, шли, вроде по тропинке, разговаривали, и вдруг… Ногу я подвернул, что ли, упал, поднялся – и уже один. Хромаю, и ничего не могу понять. И болит. Непонятно где, но болит, как заноза, врезалась в мясо, сверху не видно, а каждое движение боль, и пальцами не подцепить, как ни расковыривай. Почему? Ведь недавно совсем познакомились, а больно.

Я вернулся к машине.

Мать сидела в раскладном стуле на краю поля, на шее у нее болтался свисток, в который она периодически свистела – это для того, чтобы Алька не заблудилась. Хотя в поле, если честно, было трудно потеряться – ячмень едва доставал Альке до плеч, но мать все равно контролировала. Разве что в бинокль не поглядывала, хотя на шее он у нее и висел. Интересно, почему такой высокий ячмень? Озимый. Мутантский. Ячмень.

Мелкий бродил вокруг рябины, сосредоточенно пытаясь отвязаться, но шлейка не пускала.

– Ну, как там? – спросила мать.

– Все нормально.

– Ну, пойдем тогда, посмотрим.