Рыжее знамя упрямства - Владислав Крапивин

— Еще бы… — сказал Салазкин.

— Кстати… Даня, ты ведь наверно будешь писать про это дело? — встряхнулся Олег Петрович. —

— Само собой, — хмыкнул Корнеич. — Начал уже.

— Тогда, может быть, вставишь в статью это стихотворение? Все-таки будет память о мальчике. Или… я сейчас подумал… есть в газетах страницы детского творчества. Что если там напечатать несколько Тёминых стихов? У него их около десятка. И рисунки… Все это в старой, чужой, видимо, тетрадке. На оборотах исписанных страниц.

— Покажи, — быстро сказал Корнеич. Он ни о чем таком еще не подумал, но странно дернулись нервы.

Московкин выбрался из за стола, подошел к подоконнику. Пошевелил на нем газеты, взял из-под них толстую тетрадку в покоробленных черных корочках. Протянул Корнеичу. Рядом оказался Салазкин, перехватил тетрадь, рывком развернул.

— Святое небо…

2

—Значит, не было никаких похитителей, — сказал Корнеич, когда тетрадь рассмотрели со всех сторон. — Обыкновенные жулики. Украли кейс в надежде, что там деньги… Скорее всего, беспризорники…

— Возможно, тот же Тёмка. — вздохнул Кинтель. А что? Если жизнь такая…

— Едва ли, — возразил Московкин. — Тёма был слишком смирный. И вообще… не такой… Скорее всего, тетрадь выбросили, а он подобрал, чтобы писать…

Салазкин медленно поговорил:

— Только за то, что он сберег ее, мы должны молиться за него всю жизнь… — Он погладил тетрадку и развернул ее снова. Наугад. От россыпи непонятных слов и формул на сероватых страницах зарябило в глазах.

— Разберешься? — шепотом спросил Кинтель.

— Когда-нибудь. Может быть, через годы, — тоже совсем тихо ответил Салазкин. — Это ведь… скорее всего расшифровка того понятия . Которое скрыто в том значке — колесо и маленький парус над ним… Смотрите, здесь в записях значка нет, но он нарисован в начале…

И в самом деле, на внутренней стороне мятой корочки был карандашом изображен всем знакомый символ: колесико со спицами, а над ним что-то вроде острого крылышка.

— Помните, в первой тетради этот значок то и дело стоит в записях, — уже громче и возбужденнее заговорил Салазкин. — Он как бы заявляет: излагаемые здесь законы и действия возможны только при условиях, зашифрованных этим значком. Видимо, очень сложные условия, раз на их расшифровку ушла еще одна тетрадь… Впрочем, это пока догадки… Но… Олег Петрович, у вас есть ксерокс? Это нельзя оставлять в одном экземпляре…

— Слава богу, есть. Андрюша Ткачук подарил недавно, чтобы мы выпускали газету… Пошли, ребята.

И все двинулись через двор (теперь уже опустевший) к основному корпусу детдома. Было ощущение, словно попали внутрь какой-то загадочной книжки.

В полутемном коридоре Московкин отомкнул обшарпанную дверь, за ней оказалась комнатка с детскими рисунками на стенах, с полками, где белели рулоны ватмана и пестрели картонные коробки. Пахло старой бумагой и красками. Московкин щелкнул выключателем, хотя на рисунках еще лежали рыжие пятнышки закатного солнца. Впрочем, Салазкин тут же задернул плотную штору. Улыбнулся виновато:

— На всякий случай…

Ксерокс располагался на обширном, как верстак, столе. Недовольно загудел, когда включили. Московкин достал пачку бумаги, взял у Салазкина тетрадь.

— Давайте, я займусь. Эта машина требует особого подхода… Можно делать разворот на один лист?

— Можно, — кивнул Салазкин. — Лишь бы четкость везде была…

— Будет четкость… А Тёмины стихи и рисунки я потом, отдельно…

— Нет, Олег Петрович, — быстро сказал Салазкин. Делайте все подряд, как есть… Может, я малость чокнутый, но… мне чудится какая-то взаимосвязь. Ну, не случайно все это, поверьте мне. Медведев, тетрадь, Тёма, его стихи на обороте формул… Все в одном… Конечно, можно сказать, что бред, но… пусть.