Боруэлла - Наталья Евдокимова

На улице солнце жарило вовсю и щекотало нос. Хорошенькая осень! Хоть листья местами начали желтеть, но мало ли какие сбои бывают. Конечно, вполне возможно, что после того, как я стала человеком, всё в мире изменилось. И теперь осенью будет лето, зимой будет лето, а весной и летом придётся улетать в тёплые края. На самолёте. И там, в тёплых краях, температура будет подниматься до десяти градусов тепла. А то и до двенадцати. Вымрут наконец-то последние динозавры…

– Они уже вымерли, – осторожно заметил Вадик. – Совсем.

У меня всё внутри подпрыгнуло. Неужели Вадик может читать мысли?

– Как – вымерли? – удивлённо спросила я. – То есть… Ты что, мысли читаешь? Признавайся! Не скрывай от меня ничего! Я никому не скажу!

– Да нет… – скис Вадик. – Просто ты вслух про лето и осень рассуждала. Я же не знал, что это твои мысли. Извини…

– Да ничего, – тихо буркнула я.

– Так Аниным родителям и не позвонили…

Я пожала плечами:

– Может, как-то обойдётся.

Несколько минут мы шли молча, Вадик почему-то грустно вздыхал. Я хотела уже начинать его успокаивать. Думала сказать, что мысль, высказанная вслух, есть мысль общественная. Она принадлежит всем и каждому. Именно такие случайно высказанные мысли наталкивают человечество на верное понимание происходящего в мире. Потом я хотела добавить, что мысль, высказанная мною, представляет наибольшую ценность, гениальность её неопровержима, следовательно, человечество становится обладателем гениальной идеи. Совершенно бесплатно, без процентов и налога на добавленную стоимость. С помощью этой идеи можно сдвигать с места горы и застрявшие в кюветах машины, лететь на другие планеты и с велосипеда… Но Вадик, оказалось, думал совсем о другом. Прищурившись и посмотрев вверх, он осторожно спросил меня:

– Элька… А солнце, оно разговаривает? Мне с ним поговорить ну очень хотелось бы…

– А зачем? – бестактно спросила я. Любопытство во мне непреодолимо – я с этим уже смирилась давно, ещё дня два назад. Остальные постепенно привыкали. Вадик, похоже, почти привык, потому что спокойно начал объяснять:

– Мне приснилось один раз, что мы гуляем с солнцем по улицам. Оно такое большо-о-е, – Вадик развёл руки в стороны. – И тёплое. И мы с ним говорим. И мне так хорошо, как когда мы с тобой гуляем.

У меня непроизвольно улыбка до ушей растянулась. Вадик заметил это, улыбнулся в ответ и продолжил:

– А вот о чём мы говорили, не помню. Но кажется, что о чём-то таком интересном-интересном! Только в конце помню, солнце сказало: «Ну пока, я пойду садиться, а то ночь не настанет». И ушло, но всё равно тепло было. Вот я и хочу расспросить, о чём мы говорили тогда… Интересно же.

Я подумала, что в этот день возле кровати Вадика, наверное, обогреватель поставили и свет забыли выключить. Вот и снились ему кошмары. Но вслух этого говорить не стала. Другое дело, если бы вместо Вадика со мной разговаривал Борька. Уж я тогда этими предположениями не ограничилась бы. Я бы ещё поинтересовалась, не падало ли перед сном на него что-то тяжёлое?

– Разговаривает, – кивнула я. – Только по-особенному.

– По-особенному? Это как?

– Детские песенки поёт, которые здесь, на земле придуманы, – объяснила я. – Практически постоянно. Но нравятся только весёлые, а когда оно весёлых песен долго не слышит, то наступает музыкальное голодание. И тогда солнце старается за тучу спрятаться, показывая своё недовольство. О себе песенки любит очень. Очень. Ну просто обожает песенки о себе.

– Здорово! – сказал Вадик. – А что оно сейчас поёт?

Я внимательно прислушалась. Солнце снова, в который раз за четыре миллиарда лет, пело о себе. Но песня мне была незнакома:

Жёлтое Солнце

с веснушчатым носом,

Можно к тебе

обратиться с вопросом?

Может быть, знаешь,

может быть, видишь,

Есть ли на Марсе жизнь?

Жёлтое Солнце,

я не учёный,

Просто я еду

в десятом вагоне.

Нас легонько тряхнуло,

и я вдруг подумал —

Есть ли на Марсе жизнь?

Вдруг были там жители

теплолюбивы,

Но твоего им тепла

не хватило…

Может быть, знаешь,

может быть, видишь,