Великий жулик Большой папа - Валерий Гусев

А я подумал: «Может, кто-то и получит медали, а как бы мы с Алешкой по другому месту не получили.

За боевые заслуги».

Ближе к ночи мы посидели с мамой, поболтали о том о сем, нагородили ей кучу чепухи. Да еще начальник поезда добавил: мол, все в порядке, утром состав тронется своим путем, а задержки, вроде этой, постоянно случаются в пробных рейсах.

Мама слушала его очень вежливо и внимательно, не сводя глаз с его бороды. Но тактично этого безобразия не замечала – мало ли что случается в пробных рейсах. С бородами начальников.

– Ну, отдыхайте, – попрощался Юрий Иванович. – Пойду к себе. Часиков в одиннадцать проверю все свои службы и – отбой на судне.

Мы поняли – в одиннадцать он нас ждет. И мы совершим ночной партизанский рейд в тыл противника. И беспощадно обезвредим его.

Мама вскоре заснула. Только иногда вдруг вздрагивала во сне – ей, наверное, снилась борода начальника поезда.

Когда она задышала ровно и спокойно, я запустил руку в багажную сетку и выудил оттуда пистолет, сунул его под подушку и стал ждать одиннадцати часов.

Кругом была тишина. Даже диспетчер угомонился. Только доносилось издалека легкое пыхтенье маленького паровоза.

Я стал думать о том, что нам предстоит. И как мне отличиться в этой операции. Вот мы мчимся на паровозе в ночи, вот подкрадываемся к вагону «Шапито», вот откуда ни возьмись налетают всадники на горячих конях, с блестящими шашками, вот…

И тут мне послышался какой-то тихий звук, а потом сердитый шепот:

– Это кто же спит на посту? Уже полночь!

Я вскочил так, что чуть не пробил головой потолок вагона. Проспали!

Разбудил Алешку, сунул за пояс пистолет.

Мы тихонько выбрались в коридор, обулись.

Юрий Иванович стоял рядом, с автоматом.

– Пошли, – тихо сказал он. – В тыл противника.

И мы пошли.

Стояла глубокая ночь. Луна пряталась где-то в степях. Было тихо. И почти темно. Только вдоль платформы на высоких столбах тускло светились редкие фонари. И волки не выли, и ночные птицы не чирикали. И вроде все спали. Только мы, спотыкаясь в темноте о шпалы, пробирались к старому паровозу.

Вскоре мы увидели невдалеке что-то вроде небольшого зарева в туманном облаке. Это был наш паровоз.

Он был окутан белым паром, который бил из него во все щели. А над трубой прямо в ночное небо струился мощный столб черного дыма. И все это озарялось через распахнутую дверь кабины жарким пламенем ненасытной топки.

Картина была таинственная. Даже какая-то жуткая. Эта ночь, это зарево в облаках пара. Но главное – это то дело, которое мы задумали.

Мы по очереди, по железным ступенькам, забрались в будку машиниста. Здесь было очень светло и очень жарко. В открытой топке полыхало пламя. В каких-то приборах дрожали за потными стеклами черные стрелки, угрожающе приближаясь к красным черточкам. Изредка где-то над крышей вдруг раздавалось резкое шипение. Это, как я понял, срабатывал предохранительный клапан и выпускал в черное небо избыток белого пара. Чтобы не взорвался котел.

У Алешки, конечно, сияли от восторга глаза. У меня немного дрожали коленки. Тоже от восторга.

Петруша исчез в темноте и появился снова, как сказочный гном, с какой-то коленчатой штуковиной в руках.

– Во, братцы, пулеметище притащил. Крупного калибра.

Он втащил его в тендер и с помощью мощной струбцины привернул к стальному борту. И вот тут-то эта «раскоряка» сразу же стала выглядеть внушительно и авторитетно. Крупнокалиберно.

– Ну что? К бою? – это наш начальник с кривой бородой сказал. – В путь!

Петруша взялся за тросик, дернул его и подержал. Ночную тишину разорвал тонкий визгливый свисток. А Петруша еще и дернул медную цепочку – и где-то наверху мелодично звякнул веселый колокол.

– К отправлению! – Петруша с усилием повернул маховик большого колеса. И паровозик дрогнул. Стал пыхтеть как-то ровно и ритмично, с нарастающими вздохами. Будто старик просыпался.

Он вдруг дернул свои локти-шатуны и провернул большие колеса. На месте.

– Песочек дай! – подсказал Юрий Иванович.

И Петруша дернул другую цепочку. Оказывается, наверху у паровоза была еще одна труба. Но это была не труба, а емкость для мелкого песка. Если вдруг нужно было резко затормозить, то этот песок попадал между колесами и тормозными башмаками. А если паровоз буксовал, то песок сыпался под колеса на рельсы. Мудрые были все-таки наши предки.

Петруша дернул нужную цепочку, песочек лег на рельсы под колеса. Колеса еще разок крутнулись на месте, и… паровозик, пыхтя и чавкая, раздувая белые усы, потихонечку попер задом.

– Почему задом-то? – взволновался Алешка.

– А у нас сцепка только сзади. Зато автоматическая.

Здорово, но малопонятно.

Но как ни крался паровоз вдоль станционных путей, диспетчер все-таки проснулся и сонно сказал:

– «Трешка»! Куда прешь?

– Шатун прокатываю! – заорал в окошко Петруша в жестяной рупор.

– Ща начальника разбужу! А ну вернися!

Это «вернися-я-я!» донеслось до нас уже за пределами Солнечной. Паровозик, мельтеша своими локотками, постукивал на стыках, посвистывал гудочком. Петруша включил мощный передний фонарь, и мы видели, как убегают назад светящиеся рельсы и как все чаще мелькают тени черных шпал.

Наконец вдали вспыхнули и погасли огни станции, и нас окружила черная степная ночь.

Задний фонарь, на корме тендера, светил тускло, всего на несколько метров. И впереди нас было только небольшое желтое пятно, в котором скакали шпалы и змеились рельсы.

Картина, наверное, со стороны была знатная. Допотопная машина несется в ночи, вся в пару; ее озаряет пламя топки, сзади (или точнее – спереди) сияет круг фонаря, а над всем этим стелется все расширяющийся шлейф дыма.

– Здорово идем! – похвалился Петруша и постучал масляным пальцем по стеклу какого-то прибора. – Сорок верст в час уже набрал. Он и в тыща девятьсот втором году так не бегал.

– Точно! – подхватил Юрий Иванович. – Сорок узлов набрали. Как крейсер идем.

– А ну, братва! Поддадим жару!

И мы стали кидать из тендера в кабину березовые поленья. Я – Алешке, Алешка – Петруше. Юрий Иванович распахивал дверцу топки – оттуда дикий жар и пламя. Петруша бросал туда полено, Юрий Иванович – лязг! – тут же захлопывал дверцу.

– Чтоб калории зря не пропадали! – пояснил он свои действия.

Калории не пропали даром. Вскоре стрелка скоростемера показала уже пятьдесят верст в час.

– Мировой рекорд шестнадцатого года! – гордо сказал Петруша. – Ай да мы!

И мы мчались ночной степью, с паром, с дымом, с громадными искрами, которые вылетали вместе с дымом и гасли в небе, как далекие звезды.