Егор - Мариэтта Чудакова

Какая б ни была вина,

Ужасно было наказанье!

А. Пушкин. Бахчисарайский фонтан, 1822

«Тут ему приснилось, что зал погрузился в полную тьму и что на стенах выскочили красные горящие слова: “Сдавайте валюту!” Потом опять раскрылся занавес и конферансье пригласил:

– Попрошу на сцену Сергея Герардовича Дунчиль.

Дунчиль оказался благообразным, но сильно запущенным мужчиной лет пятидесяти.

– Сергей Герардович, – обратился к нему конферансье, – вот уже полтора месяца вы сидите здесь, упорно отказываясь сдать оставшуюся у вас валюту, в то время как страна нуждается в ней, а вам она совершенно ни к чему, а вы все-таки упорствуете. Вы – человек интеллигентный, прекрасно все это понимаете и все же не хотите пойти мне навстречу.

– К сожалению, ничего сделать не могу, так как валюты у меня больше нет…

… Дунчиль спокойно и с достоинством повернулся и пошел к кулисе.

– Одну минуточку! – остановил его конферансье. – Позвольте мне на прощанье показать вам еще один номер из нашей программы…

Черный задний занавес раздвинулся, и на сцену вышла юная красавица в бальном платье, держащая в руках золотой подносик, на котором лежала толстая пачка, перевязанная конфетной лентой, и бриллиантовое колье…

Дунчиль отступил на шаг, и лицо его покрылось бледностью. Зал замер.

– Восемнадцать тысяч долларов… хранил Сергей Герардович в городе Харькове в квартире своей любовницы Иды Геркулановны Ворс, которую мы имеем удовольствие видеть перед собой, и которая любезно помогла обнаружить эти бесценные, но бесцельные в руках частного лица сокровища…

Тут рухнул передний занавес и скрыл всех бывших на сцене.

Бешеные рукоплескания потрясли зал…

– В лице этого Дунчиля перед вами выступил в нашей программе типичный осел. Ведь я же имел удовольствие говорить вчера, что тайное хранение валюты является бессмыслицей. Использовать ее никто не может ни при каких обстоятельствах, уверяю вас».

На последнюю фразу – как, впрочем, и на все, выделенные мной, – обратите особое внимание. «Ни при каких обстоятельствах»!

Про это и пойдет наш дальнейший рассказ – о судьбе трех молодых людей, решившихся использовать валюту – занимавшихся ее скупкой и продажей.

Рокотов, Файбышенко и Яковлев – эти три имени в 1961 году были у всех на устах.

* * *

Начнем с конца – с письма отца Рокотова (инвалида с ампутированными выше колен ногами) Хрущеву с просьбой о помиловании сына и с изложением его короткой биографии:

«…Когда ему было 3 месяца, умерла его мать. Моя мать, т. е. бабушка, взяла к себе ребенка, вырастила и воспитала его. Я тем временем был откомандирован на Дальний Восток…

В первом классе школы с Яном опять случилась беда – девочка, сидевшая с ним на одной парте, нечаянно проколола ему глаз, и он ослеп на этот глаз.

Семнадцати лет – в 1945 году, когда, окончив школу, собирался поступить в институт, он был репрессирован и почти десять лет просидел в тюрьме и в лагере. Лишь в 1954 г. (до окончания срока) он был полностью реабилитирован и вернулся домой в возрасте 27 лет, не получивши в лагере никакой специальности или профессии».

Это не помешало журналистам во время судебного процесса писать, что он «не хотел учиться и остался неучем. Ведь из материалов следствия и судебного процесса совершенно ясно, что Ян не мог продолжать учебу потому, что почти 10 лет без вины пробыл в лагере. Но пусть это будет на их совести».

Все газеты в тот год (когда герою нашей книги было пять лет – и он обыгрывал отцовских гостей в шахматы) писали об этом судебном процессе. И все – одно и то же. Поясним для юных читателей: разные мнения об общественно-важных событиях тогда в печати не высказывались.

Что же это был за процесс?

…С середины 30-х годов (к этому времени иностранные инженеры, которых в 20-е годы на заводах и советских стройках было немало, в панике покинули страну – если успели до ареста, Лубянки и лагеря) и до середины 50-х иностранцы на улицах Москвы на глаза попадались редко.

После смерти Сталина и особенно после доклада Хрущева на XX съезде КПСС в конце февраля 1956 года ситуация начала меняться. Интуристов в Москве стало много.

Они приезжали к нам с валютой в бумажниках. А слово валюта в Советском Союзе, напомню, имело стойкий запах уголовщины.

Иностранцам, естественно, нужно было поменять свою валюту на советские деньги. Вокруг этого все и развернулось…

Валюта могла быть только в руках у государства – и ни в коем случае не в руках у частных лиц. Она выдавалась при заграничных командировках чуть ли не в последний момент – и ни один доллар, франк или марка не должен был застрять в вашем кармане при обратном пересечении границы.

Правозащитник, историк-арабист И. Филыитинский вспоминает: «Когда в 1961 году я узнал из газетного фельетона о суде над Яном Рокотовым, выглядевшим под пером журналиста страшным злодеем…я невольно вспомнил хрупкую фигурку в грязной, рваной телогрейке, представшую перед нами в зимнюю пору в лагерном бараке. Разумеется, о прошлой горькой судьбе Рокотова в фельетоне ничего не говорилось.

Это был невысокого роста худенький юноша, казавшийся значительно моложе своих лет. За годы работы на лесоповале в режимной бригаде, где его систематически избивали за невыполнение нормы (которую, к слову сказать, редко кто выполнял), он на время утратил способность сознательно воспринимать действительность».

Перестал, например, узнавать хорошо знакомых людей. Когда после отсидки, говоря лагерным языком, большей части срока (сидел он, разумеется, по 58-й – «антисоветской» – статье) с него были сняты режимные ограничения, «молодые жизненные силы Яна взяли свое, и через несколько месяцев его психическое состояние полностью восстановилось. Он даже сумел как-то «приспособиться» к лагерным условиям…и, когда уже после смерти Сталина, дело его было пересмотрено, покидал лагерь с большим, набитом “имуществом” чемоданом, в новеньком, неизвестно где сшитом костюме.