Идеальная мишень - Чингиз Абдуллаев

Уже начало светать, а я все еще сижу перед трупами. Нужноуезжать, принимать какое-то решение. А я не в силах определиться. И оставлятьСибиллу в таком состоянии невозможно. Она может тронуться умом или покончитьжизнь самоубийством. Вызвать полицию? Но для меня это, наверное, самый худшийвариант.

— Нам надо идти, — говорю я ей, — мы должны идти.

Она смотрит на меня безумными глазами. Честно говоря, я еепонимаю. Тут любой повредится умом. Но нам нужно поскорее убираться отсюда.Хотя куда ей идти из собственной квартиры? Ко мне? Но я не могу везти ее в свойотель, подставляя своим соглядатаям. Но и торчать здесь в бесцельном ожидании яне могу — это означало бы не только мое поражение, это верная гибель для моихблизких. Только не это!

Я поднимаюсь и подхожу к окну. Стекло разбилось, но, ксчастью, упало внутрь. Осторожно вынимаю куски и смотрю по сторонам. Можетбыть, с улицы это не очень заметно, но надеяться на это не стоит. Я задергиваюзанавесками окно — пусть некоторое время на него не обращают внимания. Да,Сибилла. Как же мне увести ее?

— Нам нужно идти, Сибилла. Ты понимаешь меня?

Но она смотрит на меня ничего не понимающими глазами.Господи, что же с ней делать! Я пытаюсь ее поднять, но она оседает на пол, дажене делая попыток мне помочь.

— Сибилла, — шепчу я ей, — вставай. Нам нужно немедленноуходить.

Вставай же. Уже четыре часа утра.

Мне удалось поднять ее и положить на диван. Она все еще впрострации. Я нахожу ее туфли, надеваю на ноги. Юбка у нее порвана, но ничегострашного, под плащом не будет видно. Сейчас носят длинные плащи. Где тутстенной шкаф? § Плащ, наверное, там. Ага, вот спальня, за ней небольшаягардеробная. Не выбирая, снимаю несколько платьев и кладу их в сумку. А вот идовольно длинный плащ. Беру с полки две простыни и накрываю ими тела убитых.После этого подхожу к Сибилле и тяну ее за руку. Она качает головой.

— Пристрелите меня здесь, — вдруг просит она.

— Нет, — устало говорю я ей, — я не буду никого убивать.Пойми ты меня наконец!

— Вы меня убьете? — снова тупо спрашивает она.

У меня нет другого выхода: я размахиваюсь и бью ее по лицуизо всех сил. Она вскрикивает, падает на диван и начинает громко рыдать.Наконец-то!

Слава тебе господи. Больше всего на свете боюсь, когдаплачут тихо. Больше всего на свете боюсь беззвучного плача.

Я сижу рядом и глажу ее по голове. Я даже сам не заметил,как это получилось. Она плакала минут двадцать, не меньше. А я двадцать минутсидел и гладил ее волосы. Даже ни разу не закашлявшись. Наверное, таким образомя успокаивал и себя. Говорят, что нужно гладить кошку, снимая напряжение. Ягладил ее по волосам, снимая собственное напряжение.

Наконец, выплакавшись, Сибилла подняла голову.

— Кто ты такой? — спросила она.

— Я же тебе объяснял, — после всего случившегося мы перешлина «ты», словно родственники. Хотя в английском языке нет этого местоимения, ноподсознательно я чувствую, что мы именно так обращаемся друг к другу.

— Зачем он убил Марселя?

— Ему не нужны свидетели. Он готов был убить и меня, и тебя.

— Ты его знал? — Она смотрит на меня, и я понимаю, чтонаступил момент истины. В такие мгновения не врут. Похоже, что онапочувствовала мое состояние.

— Немногой Он мне казался нормальным человеком. Теперь язнаю, что он убийца.

— Потому, что он убил Марселя?

— Нет. До Марселя он убивал и других людей… Он совершилмного подлых поступков.

— Ты тоже убивал?

— Это — первый, — сказал я, кивая на труп Виктора.

Она снова надолго замолкает. Потом говорит:

— Ты можешь рассказать мне, что тут произошло? Почему тыздесь? Почему он стрелял? Почему ты так страшно кашляешь? Почему ты его убил?Ты можешь мне все объяснить?

В этот момент я не смотрю на часы. Я даже не смотрю, каксветает за окном. В этот момент я понимаю, что обязан ей все рассказать. Что ядолжен с кем-то поделиться своей болью, своими страхами. Я обязан сделать так,чтобы меня понял хотя бы один человек в мире. Возможно, это мой последнийрассвет в жизни, а завтрашнего я уже никогда не увижу. Все возможно в этотдень, пятнадцатого апреля, в Париже. И сам толком не зная почему, я откинулсяна спинку дивана и, продолжая гладить ее по волосам, начал свой рассказ. Яначал его с того самого момента, когда родился в селе Старые Галки. Я говорилей про отца и про мой неудачный выбор, про мать и развал некогда единой страны.Я рассказал ей про плевок старухи, которого никогда не забывал. Рассказал обизменах Вилмы. О своей болезни. Об Илзе, моей дочери. Я рассказал ей о поискахнеизвестного мне Труфилова, о «наблюдателях», которые шли за мной следом. ОХашимове, который тоже кружил надо мной, как стервятник. Я рассказал опохищении моей девочки, о событиях в Амстердаме и Антверпене. Я рассказал все,что имело отношение к этой истории. А к ней имела отношение вся моя неудавшаясяжизнь. Я говорил около часа. Или чуть больше. Это был длинный монолог,прерываемый кашлем.