Русская семерка - Эдуард Тополь

Суфи приехал в лагерь на осле. Огромный лагерь беженцев из Афганистана, один из десятков таких же лагерей по всей Пешаварской долине недалеко от афганской границы, отличался от обычного афганского селения только гигантскими размерами и еще тем, что люди жили здесь не в глинобитных домах, а в палатках, сколоченных из ящиков и фанеры хибарах или просто под брезентовыми тентами. Но быт был таким же, как в селениях. По всей территории бегали тощие куры, козы слонялись в поисках давно вытоптанной травы, орали ослы, дрались и играли в «лямги» дети, женщины готовили на очагах скудную еду из тех консервов, которые выдавали в палатках Красного Креста и нескольких миссионерских организаций.

В ожидании прибытия этого суфи, который был среди афганских мусульман таким же, если не больше, влиятельным лицом, как любавичский ребе у американских религиозных евреев, Таня Гур, Элизабет и Джуди работали в католическом миссионерском госпитале, расположенном в четырех больших белых палатках с красными крестами на крышах. Активней всех была Элизабет. Не зная ни слова по-афгански, она могла часами разговаривать с постоянно поступающими из Афганистана ранеными, обожженными, отравленными газами детьми, врачуя их не столько лекарствами, сколько своей сердобольной болтовней. Она пела им простые детские песенки, она укачивала на руках осиротевших младенцев с гноящимися от напалма и отравляющих газов ранами. Иногда ей удавалось заставить расплакаться даже контуженных, онемевших от шока подростков.

Таня рвалась поехать навстречу суфи, который объезжал лагеря беженцев по случаю весеннего мусульманского праздника «рамазана». Но Майкл удерживал ее. «Не спешите, – говорил он. – Мусульмане не любят спешки. Пусть он приедет сюда, пусть увидит, что вы здесь работаете…»

Суфи въехал в лагерь на осле в сопровождении малочисленной свиты. Это был еще не старый, лет шестидесяти пяти, крепкий, с черной бородой мужчина невысокого роста. Ничего, кроме прошитой золотыми нитями чалмы, не отличало его одежду от одежды любого другого афганского старика. Но вокруг его осла было такое же столпотворение, как при въезде Папы Римского в Парагвай или Венесуэлу. Женщины в черных чадрах кричали, выли, некоторые в экстазе рвали на себе волосы, царапали себе лица. Впрочем, их можно было понять. Судьба отняла у них родину, землю, жилища, мужей, родственников, скот, искалечила их детей, и горе исходило от них в этом крике. Всегда безропотные, молчаливые и покорные, раз в году эти женщины могли вознести свой крик к Аллаху так, чтобы он – через суфи – услышал их горе.

Суфи медленно двигался в окружении орущей толпы женщин и громко молился, придавая всеобщему крику ритм речитатива…

Затем, уже в полдень он, конечно, посетил госпиталь. В госпитале у каждой койки с раненым ребенком стояла тарелка со сладкими пирожками. Это были дары не католической миссии, а тех самых женщин, которые рвали на себе волосы во время утреннего церемониального шествия суфи. Из скудных миссионерских пайков они сберегли какое-то количество муки и напекли к празднику пирожки с урюком, изюмом и орехами для своих и не своих раненых детей…

Суфи медленно обходил лежащих в койках детей, голых из-за жары, с обнаженными ранами. Больше всего здесь было детей, раненных минами, сделанными в виде игрушек-бабочек, которые сбрасывают советские вертолеты. Суфи клал каждому ребенку руку на голову, говорил какие-то скупые тихие слова.

Затем он молился, сев на коврик, постеленный на земляной пол. По мере молитвы голос суфи креп, нарастал, но ни в жестком его лице, ни в голосе не было слез. Майкл негромко говорил стоящим в стороне врачам и медсестрам слова молитвы, но даже и без его перевода можно было понять, о чем суфи просит Аллаха. Он не просил Аллаха исцелить раненых детей, он не просил спасти умирающих. Он просил одного – покарать русских.

Наградить их, их детей, внуков и правнуков такими же ранами, сжечь их дома и землю тем же напалмом, отравить их реки и их колодцы. Дети хором и все громче и громче повторяли за ним гортанные слова. Глядя на их обожженные детские тела, не заживляемые никакими мазями или лекарствами, гниющее мясо их открытых ран, изуродованные лица, руки, животы, ноги, трудно было не присоединиться к этой просьбе или вспомнить о христианском всепрощении. Элизабет шепотом повторяла слова молитвы, понимая не сами слова, а их смысл…