Мужские игры - Александра Маринина

Она достала из шкафчика большую жестяную емкость с оливковыммаслом, пустую бутылку из-под коньяка и воронку.

– Вот и все, – удовлетворенно констатировала мать,аккуратно пристраивая бутылку в сумку между пакетами и банками. – Ты ужеуходишь?

– Да, побегу. Пока доеду, уже совсем поздно будет.Ничего, если я смоюсь потихоньку, не прощаясь с гостями?

– Иди уж, – улыбнулась мать. – У тебя усталыйвид, отдохни как следует.

Сумка была тяжелой, и Настя с трудом дотащила ее до дома.«Сейчас выложу продукты в холодильник – и спать, – подумала она, снимаякуртку и потирая ноющую поясницу. – Прошлую ночь совсем не спала, глазауже закрываются, до подушки бы донести голову».

Расставив кастрюльки и банки в холодильнике, она вытащила изсумки бутылку с оливковым маслом. Руки вмиг ослабели, колени задрожали.Обыкновенная бутылка из-под коньяка. И этикетка обыкновенная. Только светлыечасти на рисунке заштрихованы карандашом.

Осторожно поставив бутылку на стол, словно она могларазвалиться от малейшего прикосновения, Настя сделала три глубоких вздоха,чтобы унять сердцебиение, и сняла телефонную трубку.

– Мамуля, я доехала, не беспокойтесь.

– Молодец, что позвонила. Не забудь продукты положить вхолодильник, а то я тебя знаю, бросишь сумку в прихожей, не разобрав, и всеиспортится.

– Уже все положила. Слушай, у вас в доме бываютстранные гости, – сказала она как можно более невинным тоном. –Рисуют на бутылочных этикетках. У кого это такая страсть к художественномутворчеству?

– Что ты, Настюша, – удивленно откликнуласьмать, – это у папы такая привычка. Ты разве не замечала?

– У папы?

Она крепко стиснула свободную руку в кулак, ногти впились владонь, от боли выступили слезы, но это позволило ей сдержаться.

– Никогда не видела, чтобы он штриховал этикетки.

– Это потому, что ты с ним вдвоем не пьешь, – засмеяласьНадежда Ростиславовна. – Во время застолья наш папа ведет себя прилично. Авот когда сидит с кем-нибудь вдвоем за бутылочкой и с серьезным разговором,всегда берет карандаш и портит этикетки. Говорит, что это ему помогаетсосредоточиться. Да, Настюша, я забыла тебе сказать, в банке из-под томатовсалат оливье, он незаправленный, чтобы не портился. Когда будешь его есть,положи майонез и не забудь посолить.

– Не забуду, мамуля, спасибо, – машинальноответила Настя.

Значит, папа. «Господи, только не это! – в отчаянииподумала она, обессиленно падая на стул. – Я не хочу! Я не хочу. За чтомне это испытание, господи? Чем я тебя прогневила? Папа… Он вырастил меня, он взначительной степени сделал меня тем, что я есть. Он многому меня научил. Онтак много мне дал. И ведь я сама всегда рисую и заштриховываю ромбики иквадратики, когда думаю, потому что я – его дочь, хоть и неродная. Вот почемумне так неприятно было думать об этикетке на бутылке, найденной в машинеБаглюка. Теперь-то я вспоминаю, что видела на кухне у родителей пустые бутылкисо штриховкой на этикетках, но подсознательно боялась это понимать. Не зря я нехотела сегодня идти к родителям, как чувствовала, что все плохо кончится. Изачем я только сказала про это дурацкое масло? Лучше бы мне было ничего незнать. Папа…»

Но она кривила душой. Настя была твердо убеждена: всегдалучше знать правду, даже самую неприятную. Да что там неприятную –убийственную. И что ей теперь с этой правдой делать?