Свидетель - Галина Манукян

Кляня Нику с ее эгоизмом, я кое-как добралась до общего зала, беспомощная, словно ослепла только что. Благо, кто-то из женщин мне помог, увидев мои жалкие тычки обо всё подряд.

Впервые я не смогла сосредоточиться на медитации. Вокруг сопели, подкашливали, пыхтели старательно, пытаясь услышать Безмолвие. В ответ только жужжали мухи.

Это раздражало. Я пыталась урезонить себя, но слишком насыщенным и приторным казался аромат сандала, запах тел, лампад, свечей. До тошноты, до головной боли. Меня знобило, а когда натягивала на плечи покрывало, бросало в пот. Саднили колени, голова гудела мыслями. Я бубнила себе, что всё хорошо, и ни капли не верила.

Под конец всеобщей випассаны я просто раскрыла глаза и сидела, таращась в кромешный мрак. Хотелось орать в голос, что всё тщетно. Чего стараться? Все умрут. И родятся снова, чтобы по кругу сбивать колени и мучиться.

Жертвы напрасны, потуги напрасны — выхода нет! Он просто по умолчанию не сконструирован архитекторами этой Вселенной. «Наша песня хороша, начинай сначала» — Шутники, блин! Есть только одна невыносимая реальность, и только одна сплошная боль в этой жизни, в прошлой, в позапрошлой, в черт знает еще какой…

Люди запели бхаджаны, а мне хотелось расхохотаться над собственным присутствием здесь. В чем смысл? Ну, убил бы меня Шиманский, родилась бы я снова, столкнулась бы с теми же лицами, только в других костюмах и с измененными декорациями. А просветление, есть оно? Может и есть, но не для таких, как я, отъявленных грешников. Со своими претензиями на духовность я была смешна, как муравей, забравшийся на алтарь в церкви и решивший, что чего-то достиг. Погоди, малявка, сейчас придет заботливый служка и расплющит тебя между пальцами.

Что дало мое принятие? А ничего! Может, я и не принимала, просто делала вид, запихивая эмоции в кулак? Только пальцы уже одеревенели и не в силах сдержать всё это, потому что зажатые, спрятанные эмоции все равно жили, кипели, а сейчас должны были взорваться. Исключительно из уважения к Праджни-джи я встала и, наступая на чьи-то ноги, спотыкаясь о подушки, поковыляла прочь.

Наконец, нащупала одну из колонн, идущих по краю медитационного зала. Судя по звуку растекающегося в пространстве песенного речитатива, центр помещения остался справа. Значит, моя келья, а за ней дорожка к центральному зданию, за которым раскинулся парк, спускающийся к Гангу, были слева. Туда я и пошла, выставив руки и завидуя даже мошкам — те видели, куда летят. Матхураву вот-вот казнят, а меня по Никиной тупости вот-вот найдет Шиманский и прекратит мои страдания. Минут эдак на пять…

Скрипнула калитка в воротах слева. Послышались шаги. Очередной приезжий, — поняла я. Индийцы ступают мягче в своих сандалиях-чаппалах и даже в европейского типа туфлях. Индусы, они во всем другие — иначе ходят, иначе говорят, иначе пахнут и чаще улыбаются в голосе.

Я слышала теперь шаги мужские, твердые, так ходят европейцы в ботинках на хорошей подошве. По звуку шагов, пришедший был не старым, крепким и высоким. Он остановился на мгновение и направился ко мне. Я нахмурилась: не хотелось разговаривать даже с теми, кого знала, раскланиваться и объясняться с посторонними было сейчас вообще не с руки. Пусть идет своей дорогой! Я сделала недружелюбное лицо и повернула направо: парк был в противоположной от ворот стороне. И вдруг послышалось взволнованное:

— Варя!

Валера?!

Меня пробило, будто электрическим током. Я остановилась. Что он здесь делает?! Сердце забилось учащенно, но не от счастья. Без всяких обиняков Сона показала свое отношение к Матхураве. До сих пор под впечатлением. Черкасов уже отдал мне должное, что он еще от меня хочет? Продолжения банкета? Хм, однозначно не любви!