Зов кукушки - Роберт Гэлбрейт

— Ясно. И насколько широко они продаются?

— Да повсюду. Ты сам-то когда в последний раз был в магазине одежды? — спросил модельер, и его выпученные набок глаза обшарили темно-синий пиджак Страйка. — Это что на тебе, дембельский костюм?

— Когда ты говоришь «повсюду», это значит…

— В хороших универмагах, в бутиках, в интернет-магазинах, — перечислил Сомэ. — А что?

— Один из тех парней, которые убегали в ту ночь от дома Лулы и попали в видеокамеру, был в куртке с твоим лейблом.

Сомэ едва заметно дернул головой; этот жест выдавал неприятие, смешанное с раздражением.

— Не он один; миллионы других тоже.

— Разве ты сам не видел?..

— Буду я всякое дерьмо смотреть! — взвился Сомэ. — Вся эта… пресса, с позволения сказать… Я не хотел ничего читать, не хотел ничего слышать. Сказал, чтобы ко мне никого не пускали. — Он махнул рукой в сторону лестницы и своего персонала. — Я знал одно: Кукушки не стало, а Даффилду, судя по всему, есть что скрывать. Вот и все. С меня этого хватило.

— Ясно. Вернемся к одежде. На видео с камеры наблюдения видно, что Лула пришла домой в платье и пальто…

— Верно, это модели «Марибель» и «Фэй», — уточнил Сомэ. — Платье называлось «Марибель»…

— Да, я уже понял, — сказал Страйк. — Однако в момент смерти на ней была другая одежда.

Модельер изобразил удивление:

— Разве?

— Конечно. На приобщенных к делу фотографиях видно, что труп…

Но тут Сомэ невольным жестом вскинул перед собой руку, вскочил из-за стола и, тяжело дыша, подошел к стене, с которой взирали многочисленные лики Лулы — веселые, задумчивые или безмятежные. Когда кутюрье обернулся, в его выпученных глазах стояли слезы.

— Дьявольщина, — тихо выговорил он. — Не смей говорить о ней «труп». Дьявольщина. Барсук бесчувственный — вот ты кто. Неудивительно, что старикан Джонни тебя знать не желает.

— Я не хотел тебя обидеть, — спокойно продолжал Страйк. — Мне просто нужно узнать твое мнение: почему она переоделась? В момент смерти на ней были брюки и топ с блестками.

— Откуда я знаю, почему она переоделась? — вспылил Сомэ. — Может, замерзла. Может… Нет, ну это просто пипец! Мне-то откуда знать?

— Я без всякой задней мысли, — сказал Страйк. — Где-то я читал, что ты сказал журналистам, будто она умерла в твоем платье.

— Ни фига! Я такого не говорил. Какая-то бульварная стерва позвонила в мой офис и спросила, как называлось то платье. Ей ответила простая закройщица, которую тут же окрестили моим представителем. Да еще выставили дело так, будто я хотел создать себе рекламу, вот ублюдки! Черт их раздери!

— Можно попросить у тебя контакты Сиары Портер и Брайони Рэдфорд?

Сомэ пришел в замешательство:

— Что? Да…

Но тут он всерьез расплакался: не как Бристоу, который судорожно рыдал и дергался, а молча, не сдерживая слез, что катились по его круглым щекам и капали на футболку. Он сглотнул, повернулся спиной к Страйку, уперся лбом в стену и задрожал. Страйк терпеливо дождался, чтобы Сомэ утер глаза и вновь повернулся к нему лицом. Не извиняясь за свои слезы, модельер вернулся к столу, сел в кресло и закурил, а после пары затяжек сказал будничным, бесстрастным тоном:

— Если переоделась, значит кого-то ждала. Кукушка всегда одевалась по ситуации. Точно кого-то ждала.

— Вот и мне так показалось, — признался Страйк. — Но я не большой знаток женщин и их нарядов.

— Да уж… — На лице Сомэ мелькнула язвительная улыбка. — Оно и видно. Значит, на Сиару и Брайони нацелился?

— Мне для дела нужно.

— В среду они обе будут заняты у меня на фотосессии в Ислингтоне. Арлингтон-Террас, дом один. Подгребай часам к пяти, они как раз освободятся.

— Ты меня очень выручаешь, спасибо.

— Нет, я тебя не выручаю, — спокойно сказал Сомэ. — Я просто хочу добиться правды. Когда ты встречаешься с Даффилдом?

— Как только сумею с ним связаться.

— Надеется, гаденыш, выйти сухим из воды. Наверняка она переоделась к его приходу, верно? Хоть они и поругались, Лула знала, что он прибежит. Впрочем, он с тобой разговаривать не станет.

— Разберемся, — беззаботно сказал Страйк, убирая блокнот и глядя на часы. — Я тебя сильно задержал. Еще раз спасибо.

Пока Сомэ провожал Страйка вниз по винтовой лестнице и дальше по белому коридору, к нему вернулась прежняя развязность. Когда они обменивались рукопожатием в холодном, облицованном кафелем вестибюле, он уже ничем не выдавал своих переживаний.

— Как похудеешь, — сказал он Страйку, будто сделал контрольный выстрел, — пришлю тебе какую-нибудь шмотку икс-икс-эль.

Оказавшись на улице, Страйк через дверь пакгауза услышал, как Сомэ кричит огнегривой девушке за стойкой:

— Я знаю, что у тебя на уме, Труди! Ты мечтаешь, чтобы он от души впендюрил тебе сзади. Я угадал, козочка моя? Большой противный армейский носорог.

И Труди зашлась смущенным хохотком.