Крест мертвых богов - Екатерина Лесина

Мне не давали ни умереть, ни потерять сознание надолго, раз за разом вытягивая из милосердного небытия, чтобы задавать вопросы.

Спрашивающие менялись… Фильский уехал, но Гришка с Мишкой остались. И Никита. И другие, которых я смутно помнил по прежней жизни, когда еще не был врагом.

Мучительно.

Нелепо, но я их понимал, и их внезапную ко мне ненависть, которая лишь прикрывала страх. Любой мог оказаться на моем месте, а они не хотели… и я тоже…

Поздно. Пятно света на потолке, пятна крови на полу… на собственную кровь смотреть странно… черной кажется… и горькой.

Почему я сопротивляюсь? Всего-то и надо, что ответить на их вопросы так, как им хочется… я знаю правила… я держусь за собственную правду… я не хочу брать на себя еще и этот грех.

Сегодня допрашивает Никита. С ним легче, чем с остальными, тоже старается, но не так остервенело.

Лучше бы пристрелил, как того пса… все равно сдохну, так чего тянуть. А пол холодный, встать надо, но сил осталось лишь на то, чтобы свернуться клубком.

– Что ж ты наделал, сволочь белогвардейская? – Никита присел рядом. – Зачем, а? Зачем молчишь, я тебя спрашиваю?

Его сапог вписался в ребра. Больно. И кашлять больно. А во рту горько и зубов не хватает, перед носом лужа крови… и рвота… снова рвет… отползти бы, руками в пол и в сторону. Встать, сначала на четвереньки, потом на колени. Кружится все… кружится… плывет… у Никиты синие глаза… у Оксаны синие глаза… и небо синее, а потолок белый… в красных пятнышках.

Комаров били. И меня тоже.

Больно.

– Вставай, – Озерцов помог подняться и усадил на стул. – Что ж ты придумал, а, Сергей? Ну зачем ты это со мной делаешь?

– Что… делаю? – рот онемел, и звуки корявые выходят, но Никита понимает.

– Упрямишься зачем? Запираешься зачем? Вредителей жалел, а теперь и сам вредитель… и я тоже буду, если признание не выбью… я не хочу тебя бить, Сергей Аполлоныч. Мне больно от этого, мне противно, сам себя ненавижу.

А мне все равно… сидеть бы на стуле, вот так, целую вечность, и чтобы кружение стихло, а спинка упиралась в лопатки… и если дышать медленно, то и ребра не сильно беспокоят.

– На вот, выпей, – Озерцов сунул в руку стакан, а пальцы не держат… наверное, сломали. Жаль, почерк теперь испортится.

– Пей давай, Сереженька, пей, – Никита сам держит, сам поит, а вода соленая, невкусная, но глотаю, хоть и не хочу воды. Ничего не хочу, разве что покою.

– Признайся, а? Ну я сам все напишу, а ты только подпись поставишь и на трибунале тоже покаешься… лагеря – не расстрел.

Я отказался. В очередной раз отказался. Я не стану каяться, ибо не виновен. Я не стану обвинять других людей. Я хочу использовать этот шанс и вновь стать человеком. Почему он не понимает?

– Подумай, Сергей Аполлонович, – руки Никиты дрожат, а вода в стакане отчего-то розовая, такой не бывает.

– Значит, нет?

Нет.

Бьет не по мне – по стулу, ногой, опрокидывая на пол… сапоги кованые, я сам к сапожнику носил… блестящие гвоздики на подошве… и каблуком на руку, на пальцы, проворачивая. Кажется, кричу… Господи, за что ты меня?

За равнодушие. Только сейчас начинаю понимать, насколько виноват. И уходить вот так, без искупления и прощения, страшно, не уходить – больно. Но чего они от меня хотят? Почему не оставят в покое? Почему не позволят просто умереть?

Прихожу в сознание резко, мучительно, с кашлем и болью во всем теле. По небу плывут белые круги… это не небо – потолок… а круги – след от свечей. Лежать, не шевелиться, не открывать глаза, выманить обманом несколько минут покоя… еще одного допроса не выдержу, признаюсь.

– За что ты так со мной, а? – прикосновение к волосам, до того осторожное и ласковое, что в первую минуту кажется, будто я все-таки сошел с ума.

– Я ведь не хотел, я ведь взаправду не хотел, – Никитин голос неправдоподобно тих. – Ты заставил… они и ты меня заставили… почему не признался сразу?

Никита плакал, я никогда прежде не видел, чтобы он плакал. Наверное, чудится… наверное, я еще не пришел в сознание… и боль тоже чудится… и пятна-тени на потолке… и слезы эти.

– Ты лежи, лежи… еще немного времени есть, – говорит Озерцов, и слова эти дополняют картину охватившего меня безумия.

Не страшно. Больно только… и дышать нечем.

Моя голова у него на коленях, его руки поддерживают, его руки подносят флягу со спиртом и вытирают кровь. Невозможно.

До чего странное безумие, до чего мучительное, скорей бы смерть.

Закрываю глаза, и свет исчезает. В темноте одиноко и легко заблудиться, я плыву, я оплываю свечным воском, я скоро исчезну.

– Помнишь, ты говорил, что должников прощать надо? – Никита здесь, рядом, в темноте. Не отпускает. – Ты ведь простишь меня? Остальные безразличны, твари тупые, даже не зверье – скот, а ты…

Я – человек. Хочу сказать, а не выходит, темнота давит на грудь, прячет слова.

– Прости меня, слышишь? Слышишь, ты?! – снова боль, пощечины, по губам, по носу.

Никита хочет, чтобы я открыл глаза.

– Лежи, Сергей Аполлоныч, лежи… – Никитин голос срывается с крика на шепот. – Я знаю, простишь, ты же крест носил… под крестом ходил… должен прощать. А я вот не научился и не буду… не хочу… человеком больно быть, уж лучше так, как я, не привязываться, не просить, самому по себе.

Его пальцы на моем лице, жесткие, причиняющие боль, а убрать никак. Руки не слушаются, онемели… теперь вряд ли я даже подпись поставить сумею. А я почти готов признаться… не помню, в чем обвиняют, но признаюсь, лишь бы отпустили, лишь бы не заставляли открывать глаза.

Еще немного темноты.

– Пришло предписание.

Вот и все. Скоро темноты будет много, гораздо больше, чем нужно.

– Завтра, Сергей Аполлонович. Я… я врал, что это ты меня заставил. Или они. Никто не заставлял, выбор был, предложение, – он всхлипнул. – Я сразу согласился, без раздумий, без сомнений. А знаешь почему? Потому что вы все тут ждали, когда я сдохну. Каждый день приходил и видел это долбаное ожидание в глазах, шепот этот… болен, мол, а держится… заговоренный… стая проклятая. Нового вожака выбрали. Тебя. А меня, значит, в могилу. Живьем, считай.

Стук в углу, мерный, громкий, перебивающий болезненный Никитин шепот. Стук разделял время на отрезки, секунды ли, минуты – не столь важно, стук позволял не слушать эту исповедь.