Крест мертвых богов - Екатерина Лесина

Я ждал, что Гришка или Мишка – даже любопытно стало, кто все-таки, – добавит про контру, но тот сдержался.

– Ступеньки тута, осторожней.

Дверь открылась бесшумно, изнутри дохнуло теплом, которое, вместо того чтоб отогнать холод, отчего-то заставило почувствовать, как я замерз. Правда, почти до смерти.

Узкий коридор, если не ошибаюсь, он называется «сени», и еще одна дверь. И ноги поперек порога, босые, белые, мертвые.

То ли Гришка, то ли Мишка переступил через них, а я замер перед этой неожиданной преградой. Значит, не в гости приехали, значит, не к родственникам, значит, не ждали хозяева. Отступить, вернуться назад, в машину, но не участвовать.

Я склонился над телом, пытаясь нащупать пульс, но пальцы онемели. Наверное, это тоже сон, мерещится все, женщина эта в ночной рубашке, задранной по самые колени, круглые, сдобные, с черными крапинками синяков… и растрепанные ее волосы тоже мерещатся, и топор в ее голове, и крестик на шее.

– Ну, Гриш, я ж велел прибраться… Сергей Аполлоныч у нас натура благородная, а значится, чувствительная без меры, – в моем сне нашлось место и для Никиты. – Все уже. Закончилось. Видишь, сами управились. А теперь твоя работа. Чего бледный-то весь?

– Заснул, – откуда-то из темноты донесся голос. Все-таки Мишка. Раз это мой сон, то пускай будет Мишка. – Вымерз, как бы не прихворал, выпить бы ему.

Выпить налили, поднесли целую кружку, и я залпом опрокинул, какая разница, если сон… самогон опалил внутренности, выжег, вытеснил холод и вернул сознание.

– Ну, полегчало? – Никита почти заботлив. – Ты не переживай, по первому разу оно у всех так… А потом ничего, привыкаешь.

– К этому? – я пьянел, стремительно и счастливо, потому как опьянение приглушало ощущения и возвращало в недавнее состояние полусна.

– И к этому тоже. – Никита подал руку, точнее, вцепился в рукав и дернул так, что я едва не упал на убитую. – Давай, работать надо. Протокол писать, ты ж у нас теперь секретарь. Мишка, деньги на место положь… и икону тоже… и пить не смей, кому сказано, еще назад добираться!

В комнате горели свечи, пять или шесть, и неровный нервный свет их непостижимым образом подчеркивал невозможность происходящего. Нет, разгрома учинено не было, наоборот, комната удивляла чистотой и порядком, дорожки на полу, скатерти, вышитые занавески, отгораживающие угол, белый бок свечи, широкий стол и стул. А на стуле тело… вернее, поначалу мне показалось, что это именно тело, потому как представить, что в этом окровавленном месиве может теплиться хоть капля жизни, было невозможно. Однако же человек замычал и мотнул головой, будто желал избавиться от полотенца, которым ему заткнули рот.

– Давай, садись, – Никита подвинул стул, и вышло так, что я оказался возле допрашиваемого. Воняло кровью и блевотиной, еще паленой шкурой. Передо мной положили пару чистых листов бумаги, походную чернильницу и стальное перо.

– Пиши. Я, Митрофанкин Валерьян Сигизмундович, пятидесяти семи лет от роду… свету хватает? Да не смотри ты на него, все уже, закончилось… признался, верно? – Никита похлопал жертву по плечу и тут же, нахмурившись, вытер руки рушником. На светлой ткани остались темные разводы… не смотреть на Озерцова, не смотреть на Валерьяна Сигизмундовича, писать… выводить буквы как можно тщательнее, а вернувшись домой, зарядить все семь патронов – и пулю в лоб.

– На чем мы остановились, – склонившись над моим плечом, Никита скользнул взглядом по бумаге. – Ага, значит, дальше… чистосердечно и безо всякого внешнего принуждения сознаюсь… он и вправду сознался, верно, Гришка?

Гришка прогудел что-то невнятное. Не оборачиваться, писать… было бы оружие, всех троих положил бы.

– Не дури, Сергей Аполлонович, – прошептал Озерцов на ухо. – Ты хоть и образованный, но многого не понимаешь, потому прислушайся к совету… не дури.

Холодное дуло уперлось в затылок.

– Я тебе шанс даю, слышишь?

Я использовал этот шанс, я ненавидел себя за трусость, но умирать вот так, в крови и блевотине, под Гришкин смех да Мишкино бормотание? Лучше самому.

Седоватый рассвет вползал на улицы, грязный снег чуть подтаял, поплыл редкими лужами, видать, оттепель, а я не чувствую, ничего не чувствую. Остатки самогона гуляют в крови, приглушая эмоции. Не знаю, кого я больше ненавидел: Никиту, который окунул меня в это дерьмо, или себя – за то, что не хватило силы воли отказаться.

Жить, жить, жить… ради чего?

Ради Оксаны. Нет, не любовь – наваждение, болезнь, но если так, пусть буду же больным… безумным трусом, но еще немного жизни, еще немного ее глаз.

Оксана ждала, Оксана поняла все без слов, Оксана спасла меня этой ночью… спасибо.