Готическая коллекция - Татьяна Степанова

Следовало отыскать Катюшина. И немедленно. Однако улизнуть по-тихому из гостиницы не удалось.

Внизу Катя наткнулась на Юлию.

— Без завтрака? Куда? Не пущу, нет и нет. — Юлия шутливо расставляла руки. — Эти два гаврика улимонили спозаранку, а теперь и ты еще. На хоть кофе выпей с бутербродами. Все уже на столе. К участковому торопишься за новостями?

Катя кивнула: врать и отнекиваться было глупо.

— Что-то не нравится мне это, — сказала Юлия, сразу помрачнев. — Очень даже не нравится. Я, конечно, двумя руками за то, чтобы этот кошмар закончился. Но чтобы закончился вот так — нет уж, дудки. Я за справедливость.

— Но Дергачева пока что никто ни в чем не обвиняет. — Кате было неловко. Врать все же приходилось.

— Ну да, держи карман! Мне вон Илюшка мой поведал, как его Клим в гараже долбал. При тебе, кстати, это было, да, — Юлия скользнула по Кате взглядом. — Зря вы с ним так. Несправедливо. Я своего Илью знаю.

Он, конечно, не подарок, и закидоны у него разные, и характер не сахар, и на сторону он, паршивец, иногда гуляет. Но чтобы это, вот то самое.., эта мерзость… Да как у Клима мозги-то только повернулись обвинять его! Зря вы это, зря. Ты-то правда, что, с тебя какой — спрос, а вот с Клима спрос особый. Он ведь наш, здешний. И я с него за Илюшку своего еще спрошу. Будь спокойна.

— Я спокойна, — ответила Катя, подавленная натиском темпераментной собеседницы. После такой отповеди столь радушно предложенный завтрак не лез в горло.

— Да ты что? Обиделась на меня, что ли? Ой, — хмыкнула Юлия, — это ты брось. Я тебе-то отчего это все говорю? Потому что ты — это ты, ты — это не он.

Ты искренне помочь нам хочешь. И нас тебе жалко.

И Крикунцову ты жалела, что я, не видела, что ли, какие вы с твоим-то тогда в гостиницу вернулись?

И не глупая ты вроде, думаешь сначала, а уж потом — раз, два, с плеча и по лбу, — Юлия снова окинула Катю с ног до головы пронзительным взглядом. — Я тебе вот что скажу, и это чистая правда: попридержи Клима, а то беды не миновать. Я не знаю, какая муха его укусила, что он вдруг ни с того ни с сего Ивана в потрошители записал, только он крупно не прав. И сам это потом поймет. Но когда он поймет и до его начальства это дойдет — тогда уж поздно будет. А к тебе он неровно дышит. Я давно уже заметила, на что наш Климчик губы свои раскатал. Только это, может, сейчас и как раз то, что надо. По крайней мере тебя-то он выслушает. А ты скажи ему — так прямо и скажи: «Дурак ты Клим, дурак, идиот и простофиля».

Катя слушала ее и думала: знала бы она. Знала бы, кто всю эту кашу заварил!

— Ладно, я попытаюсь, — сказала она, поднимаясь.

— Правильно, попытайся, да обаянием, обаянием ему прямо по башке его глупой трахни, не стесняйся, муж не узнает. Что узнаешь, расскажешь потом?

— Конечно. Спасибо за завтрак. Я пошла.

— Если что, потом еще раз вместе сходим. Да не к Катюшину уже, а прямо к его начальнику. Если Марта заедет, и она с нами пойдет. Иван ей не чужой. Мало ли что там между ними было, а несправедливости в отношении человека допускать нельзя.

— А что между ними было? — наивно спросила Катя.

— Долго рассказывать, потом, — Юлия вздохнула.; — Несчастный он парень, Иван. Его пожалеть надо, а не в тюрьму пихать. Но разве ж они что-то понимают? Это только женское сердце способно понять.

Тонкая душа.

Катя быстро шла по поселку. Площадь, залитая утренним солнцем, снова была пуста и безлюдна. Ни торговых палаток, ни машин, ни шумной толпы. Мусор и тот почти весь уже убрали за ночь. Сколько же перемен несет с собой новый день — просто чудеса. И то, что вчера еще казалось таким реальным, таким осязаемым — горы ящиков со свежей рыбой, вереницы трейлеров, разноязыкая толпа, наводнившая поселок, — наутро исчезло, словно испарилось. Будто и не было двух этих ярмарочных дней в Морском, принесших такое веселье, такой страх и такую печаль.

На дверях опорного пункта висел замок, как на сельском амбаре. Даже крупнее и страшнее. Не видно было нигде поблизости и мотоцикла. Катя не пала духом и сразу же двинулась на поиски улицы Баграмяна — адрес участкового смутно брезжил в ее мозгу, при ней Клим называл его Чайкину.