Уйти красиво и с деньгами - Светлана Гончаренко

Лизе показалось, что за эти недели она совсем забыла, какой он, ее Ваня. Она помнила, конечно, его серые глаза в пестрых ресницах, и медный загар, и губы, которые жадно целуют. Но что-то совсем другое стало в нем заметно. Он, оказывается, очень высокий, худой, плечистый; щеки у него впалые, а рот жестоко сжат. С таким Лиза не рискнула бы на качелях кататься. Вот что значит Мурочкино: «Он совсем убит»! И это она, Лиза, с ним сделала!

– Добрый вечер, господа, – сказал Ваня, остановившись на пороге и не делая ни малейшей попытки продвинуться к столу с вареньем.

– Здравствуйте! Не желаете ли чаю? – спросила Мурочка тонким церемонным голоском.

Всем стало неловко, потому что Ваня совсем не смотрел на Лизу.

– Спасибо, я уже пил, – ответил он.

Глухая тишина обнаружила, что в беседку проникли две крупные, виолончельного зуда мухи. Они застенчиво кружили над столом, не решаясь присесть.

– Вова, ты совсем забыл! – наконец спохватилась Мурочка. – Мы должны пойти и отыскать для папы «Сожаление» в четыре руки.

– «Сомнение», что ли? – не понял Вова. – Так оно на рояле.

– Нет, «Сожаление»! Такой романс тоже есть. Ты не помнишь, где ноты?

Мурочка вытолкнула брата из беседки и потащила к дому. Лиза и Ваня молча стояли в разных углах. Лиза ежилась от Ваниного взгляда, направленного мимо нее, но готова была простоять в этой беседке хоть тысячу лет.

– Вы совсем другая с этой прической, – сказал Ваня наконец.

– Ах, это? Пустяки! Сейчас! Только не говори мне «вы»!

Лиза быстро, обеими руками, стала выдергивать из волос и бросать на пол шпильки. Потом потрясла головой, и растрепанная коса, медленно развернувшись из узла, упала ей на спину. На Ванином лице вымучилось что-то вроде улыбки.

Лиза собралась с духом и начала:

– Я должна рассказать, как это вышло. Если б ты знал…

– Зачем? – перебил он. – Все ясно. Никакие слова не нужны.

– Ах, нет! – вскрикнула Лиза.

Отчаяние придало ей голоса и сил. Она понеслась, едва переводя дыхание. Быстро выпалила и про «Викторию», и про взятые из кассы десять тысяч, и про сватовство, и про то, как она несчастна, несчастна, несчастна.

– Вон оно что, – потупился Ваня. – Ты говорила: судьба да судьба. Значит, это судьба и есть! Никого не спрашивает.

– Я ни в чем не виновата!

– Нет, конечно, – согласился Ваня. – Очень благородный поступок. Никто правды не знает, вот в городе и болтают всякие гадости. От этого еще хуже. Я всегда буду тебя любить. Ты необыкновенная! Меня в тот день, когда мы в беседке сидели – помнишь? – должно было молнией убить. Я очень этого хотел.

– Нет!

– Не надо плакать. Ты верно поступила, иначе было нельзя. Я теперь просто уеду, и все. Назад попрошусь, в Иркутск, – у меня там брат.

Только когда он это сказал, Лиза поняла, что все безнадежно. Слушая в гостиной разговоры про медовый месяц в Ницце, она всегда воображала, как они с Ваней удерут в Америку или случится еще что-нибудь в этом роде. Но если Ваня уедет насовсем, и она никогда больше его не увидит…

– Нет, нет, нет!

В одно мгновение Лиза обежала громоздкий стол с самоваром и бросилась к Ване.

– Не уезжай никуда! Не оставляй меня одну! – шептала она, и путала своими растрепанными волосами, и целовала куда попало – в губы, в щеку, в плечо, горячее под полотняной рубашкой. – Не отдавай меня им! Иначе я умру. Я умру без тебя! Я брошусь с моста! Или вену себе разрежу!

Есть рай и бесконечное блаженство, заливающее весь свет, в котором и сгореть не жаль; не сладко, а больно, не весело, а страшно; но только все прочее в мире ничего не стоит!

– Я не уеду, – ответил он. – Конечно! Ни за что! Даже, если хочешь, вместе прыгнем с моста.

– Ты не сможешь утонуть – ведь ты переплываешь Неть туда и обратно, – засомневалась она. – Лучше яд, как у Шекспира. Ах, зачем ты не отвез меня тогда на остров Буян!

Ее взрослое платье с открытой шеей, наверное, придумано было именно для такого случая. Она сама стаскивала батистовый рукав, чтобы больше захватить жару, счастья и поцелуев, без меры и стыда. Таких она раньше не знала. Теперь стало ясно, что кончились ее чары, ее капризы и желания, и началась его власть, важна была только его молодая сила. Она сама не понимала, до чего верно все написала сегодня на своей карточке. Лети все в тартарары!

Три мухи сладко ныли над крыжовенным вареньем. Слегка колыхались полосатые занавеси.

– Я никогда за него не выйду, – шептала Лиза, запрокинув голову. – Никогда! Мы убежим в Америку.

– Убежим, – соглашался практический Ваня. – У меня есть тетка в Кунгуре, богатейшая. Она добрая, она нас поймет. А не примет тетка, я работать пойду. Ведь даже неграмотные мужики с голоду не умирают. Я смогу…

– Я тоже, – отвечала Лиза. – Меня дома вечно пугают то службой на телеграфе, то народной школой. А я ничего не боюсь, даже смерти!

Они оба теперь не боялись смерти – слишком далеко унеслись в иную бездну. Даже на качелях так высоко не взмыть, чтоб вся земля осталась внизу, плыла у ног и заволакивалась золотым дымом.

С самых небес вдруг грянуло:

Когда я был ребенок,

Я был ужасный плут, —

Меня еще с пеленок

Все пупсиком зовут…

Небесный голос был густой и небрежный. Лиза и Ваня отшатнулись друг от друга, сумасшедшие и ничего не понимающие. Однако оказалось, что голос шел не сверху, а от черного хода фрязинского дома. Там стоял доктор Борис Владимирович, только что покинувший кухню.

– Саня! Гаша! Куда вы все попрятались? – взывал он. – Я получу обед, или мне грызть собачий сухарь?

Решительной походкой он направился к беседке, заглянул в нее и обнаружил Лизу и Ваню. Хотя они уже стояли смирно и довольно далеко друг от друга, их обескураженные лица и помятый вид все сказали опытному докторскому глазу. Борис Владимирович слегка вскинул свои черные брови-скобочки, хмыкнул, то есть извинился, и быстро задернул полосатый тик. Его шаги стали торопливо удаляться по песчаной дорожке.

– Боже, – только и сказала Лиза.

В ужасе она бросилась вслед за доктором, пытаясь на бегу заплести косу. Борис Владимирович обернулся. Его смуглое лицо было серьезно. Он приложил палец к губам:

– Тсс! Я никому ничего не скажу. Не бойся!

Лиза не знала, надо ли благодарить за такую милость. Доктор вздохнул и покачал головой:

– Бедная ты, бедная девочка! – Он смотрел на нее так, будто она была больна, причем чем-то опасным и непонятным. – Бедная… Хотя кто знает! Игнатий не даст пропасть. Деньги у него водятся – может, и ты как-то выплывешь, бедная. Бедная девочка.