Соло для пистолета с оркестром - Наталья Андреева

— Здравствуйте. Я вам не помешал? Конечно, помешал! Опоздай он минут на пять,

и неизвестно, чем бы все это закончилось! Но голос постороннего человека подействовал. Никольский пришел в себя, вздрогнул, и руки его бессильно опустились. Юлия отстранилась и тут же накинулась на Глазова:

— Митя, зачем ты взял пистолет?! Митя?!

— Значит, это ты убила Ваню Лебедева? А меня наняла, чтобы во всем обвинили вот его, — Глазов кивнул на режиссера, который с недоумением разглядывал свои руки. Сжимал и разжимал пальцы, будто проверял, слушаются они его или нет? Руки слушались, Никольски кивнул удовлетворенно и посмотрел на Глазова.

— Митя? — уточнил он.

— Дмитрий Глазов. А вы Аким Шевалье, тире Андрей Никольский? Или Андре Никольски? Имя у вас есть?

Он разглядывал Никольского с непонятной брезгливостью. А хорошо поработали граждане пластические хирурги! Вблизи его лицо похоже на маску из латекса. Из-за пересаженной кожи? Возможно! Но впечатление оставалось неприятное. Это было нечеловеческое лицо. Мимика его была небогатой. Зато глаза…

Казалось, они одни и жили на этом странном лице. И в них была ненависть.

— Где пистолет? — спросил Андре Никольски.

— В надежном месте, — по-детски ответил Глазов.

— Митя, ты же веришь, что я тебя люблю? — с надрывом спросила Юлия.

— Ты меня обманывала. С самого начала обманывала. Пользовалась, как щитом. Выйди, я хочу поговорить с твоим братом.

— Это я всех убил, — заявил режиссер. — Я. Взял у Юли машину. И пистолет спрятал тоже я.

— Где? — тут же спросил Дмитрий. Никольски молчал. Откуда ему было знать, что пистолет был спрятан в собачьей будке? И он повторил: — Юля, выйди.

— Она останется, — сказал Никольски.

— А по какому праву ты здесь распоряжаешься? — А ты?

— Да ведь это я все раскопал! Я вел расследование, носился, как угорелый! А меня обманули!

— И что? Хочешь ее посадить?

— Тебя — да! — отрезал Глазов.

— Ну? — Никольски глядел ему в лицо, не отрываясь.

— Да пошли бы вы оба!

Глаза в прорезях резиновой маски сверкнули:

— Не надо горячиться. Давай поговорим, как разумные люди. Я устал от такой жизни. Меня изматывают ночные кошмары. Ты все время шел по моим следам, ты знаешь обо мне все. Думаешь, я не заслужил права убивать?

— Бред какой-то, — не выдержал Глазов. — Ты — маньяк!

— Вместо того, чтобы в тюрьму меня сажать, лучше бы помог. У меня есть деньги. Много денег. Что такое твоя работа? А вот если ты нам поможешь… Не только мы скажем тебе спасибо. Сколько людей нуждается в помощи? А? Я дам тебе свою кредитную карту. И напишу код. На счету лежит крупная сумма. Ты можешь снять ее. Хоть всю. Все деньги. Это большие деньги. Только оставь ее в покое.

И Никольски кивнул на сестру. Глазову стало стыдно. Разве не ради этого он влез в историю? Разве не из-за денег? И вот добился своего. Звучат фанфары. Только марш отчего-то похоронный.

— То есть… Что ты понимаешь под словом оставить?

— Оставить — это значит исчезнуть из ее жизни. Совсем.

— Аким! — крикнула Юлия.

— Не мешай. Разве ты не видишь, что он тебя не любит? Раз торгуется.

— И что? — спросил Глазов. — Я должен чувствовать себя виноватым? Да по-моему, я из нас троих самый порядочный!

— Аким прав: уходи, — устало сказала Юлия. И села в плетеное кресло, обхватив голову руками.

— А что будешь делать ты? — спросил Глазов у Андре Никольски.

— К матери поеду.

— К матери? На хутор?

— Вот видишь. Ты все понял, — усмехнулся Никольски. — Мне надо поговорить с ней. Я верю в ее мудрость. Дай мне лист бумаги, я все напишу.

— Напишешь?

— Мне так проще. Письменное признание во всем. При свидетелях и за моей подписью. Пусть Юлия отвезет это тому человеку, который ее допрашивал, а я поеду к матери. Не сбегу, не беспокойся. Куда мне бежать? Я не хочу, чтобы моя сестра села в тюрьму. И ты этого не хочешь.

— Не хочу, — согласился с ним Глазов.

— Отдай мне пистолет, — Никольски протянул руку.

— Сначала с ней поговорю.

— Она же для тебя все это делала! Неужели не понял?

— Ну, убила-то она не для меня. Ты садись, пиши. Лучше в доме. Оставь нас одних.

Юлия медленно поднялась из кресла:

— Я покажу, где письменный прибор. И бумага. Они ушли в дом. Дмитрий ждал, собираясь с мыслями. Минут через пять она вернулась. Встала на пороге, словно не решалась войти. Он медленно сказал:

— Все будет так, как ты хотела. Я отдам ему пистолет и никому не скажу, где и когда его нашел.

— И что дальше?

— А разве мало?

— Аким прав: ты меня не любишь.

— А ты?

— Я — да.

— Насмешила! Хорошенькая любовь! У меня даже слов нет!

— Ну что мне, умереть, чтобы это доказать?

— Зачем же? Жить. Ты получила то, что хотела. Убила своего любовника, заставила меня поверить, будто это сделал другой человек. Я, в свою очередь, заставлю поверить в твою версию остальных. Можешь спланировать еще какую-нибудь пакость. У тебя хорошо получается. Только с кем-нибудь другим, не со мной. С меня довольно. Да Светка лучше! Права она была! Ты — это страшно! Режиссер-то, по крайней мере, сумасшедший! Но ты-то нормальна! И делаешь это в здравом уме и твердой памяти! Используешь людей! Да ты ничем не лучше своего мужа — покойничка! Вы друг друга стоили! Теперь я это понял!

— Значит, ты вернешься к жене?

— Да.

— Митя… — она беспомощно моргнула. — У тебя пуговица на рубашке оторвалась. Давай я ее пришью.

— Жена пришьет, — усмехнулся Глазов.

— Аким долго будет писать?

— Надеюсь, я успею собрать свои вещи.

— Надеюсь, это не из-за денег. — Что?

— Не из-за денег, которые он тебе пообещал. Или я по-прежнему ошибаюсь в людях.

Он не ответил, направился к двери. Она молча отстранилась, пропустила. Глазов отправился в комнату, собирать вещи. Андре Никольски сидел за столом. Писал. Глазов прошел в ванную комнату, взял с полочки свою зубную щетку, бритвенный прибор…

…Никольски закончил писать. Глядя, как он запихивает в сумку свитера, усмехнулся:

— Правильное решение. Ну, в подробностях ты сам как-нибудь. Держи, — и протянул Дмитрию исписанные листки бумаги. — А вот это лично для тебя.

Это была кредитная карта. И согнутый пополам листок бумаги. Дмитрий развернул его, уставился на цифры. Это был код и сумма, лежащая на счету. У него пересохло в горле.