Кольцо князя-оборотня - Екатерина Лесина

– А вы давно? – вдруг спросила подруга.

– Что давно?

– Ну, давно вы поженились?

– Недавно, – отвечала я по старой привычке: раз спрашивают, значит, нужно отвечать, тем более вопрос задает не кто-нибудь, а старинная подруга, проверенная и перепроверенная в той, другой жизни.

– Ой, ну ты, Стаська, молодец, что снова замуж вышла! Правильно! А то придумала умирать, я тебе сразу говорила, время – оно лучший доктор, а ты не верила! И ребеночка еще родишь!

Мне вдруг стало трудно дышать, воздух застревал в легких, а кровь требовала кислорода. Зачем она говорит это? Я не хотела вспоминать, заталкивала боль в самые глухие уголки души, а Машка выпустила ее, и теперь я, наверное, умру, задохнусь от боли и непонимания.

– Стась, ты чего? – Машка пододвинула ко мне стакан с минералкой. – На вот, попей. Крошка в горло попала?

– Нет. – Воздух снова стал воздухом, а вот боль отказалась возвращаться на отведенное ей место, боль заявляла, что больше мне не удастся обмануть ее.

– Ты обиделась? – Машка глупо заморгала. – Я же не со зла.

Конечно, она не специально, она просто дура, которая сначала говорит, потом думает, она вообще думать не в состоянии, ей кажется, что меня вылечили и теперь у меня все хорошо.

– Я ж еще тогда говорила, что ты не виновата, что самолеты падают, а Толик сам захотел улететь. Ты ведь не виновата, что он купил те билеты… Ну, Стась, ну не сердись.

– Я не сержусь.

– Она не сердится, – пробурчал Альдов. – Но нам пора.

Возражать Машка не осмелилась, Егору вообще возразить сложно, уж я-то знаю. Старая подруга осталась в кафе в компании песочного торта, холодного кофе и теплой минералки, наверное, она обиделась, но мне не было дела до ее обид. Не нужно было лезть в прошлое, не нужно было слушать Машкину трескотню и уж точно не нужно было вспоминать.

Егор тащил меня за собой, я чувствовала, как он злится, кипит, подобно старому вулкану, который почти созрел для того, чтобы выплеснуть лаву-раздражение. Странно, но его злость действовала на меня отрезвляюще, благодаря ей я снова начала соображать. В конце концов, ничего страшного не произошло, Машка не сказала ничего такого, чего бы я не знала. И Альдов, скорее всего, тоже в курсе, небось его служба безопасности в первый же день собрала полное досье на меня, а если не в первый, то во второй точно. Или когда паспорт делали, или когда он свой план придумал, чего теперь злиться.

На стоянке Егор вдруг повернулся и резко дернул на себя, и я врезалась в него, это почти то же самое, что врезаться в гору, только моя гора мягкая и теплая и еще пахнет чем-то таким, успокаивающим, от этого запаха на глаза наворачивались слезы и не исчезали, а я не моргала. Нужно сделать шаг назад, один-единственный шаг, и тогда запах пропадет, а следом за ним пропадут и слезы, но вопреки здравому смыслу я продолжала стоять, уткнувшись носом в Егорову куртку. Пусть он сам оттолкнет, он просто обязан оттолкнуть, его ненависть надежна и предсказуема, но вместо этого Альдов лишь сильнее прижал меня к себе, и, не выдержав, я разревелась.

– Ну, тише… Тише… Все хорошо… Все нормально… – Он гладил меня по голове и шептал какие-то глупости, которые положено шептать, когда кто-то плачет, лучше бы он орал и топал ногами, тогда я бы разозлилась и успокоилась.

Мне хотелось сказать ему что-нибудь такое, чтобы он снова стал собой, но я продолжала реветь, а он продолжал успокаивать и успокоил. Слезы высохли, но я так и стояла, прижавшись щекой к гладкой коже, прислушиваясь к тому, как где-то в глубине горы бьется сердце. Мне было хорошо и стыдно.

– Ну, успокоилась? – поинтересовался Егор. Не буду отвечать, буду просто стоять, пока он не одумается и не вспомнит, кто я такая и как со мной нужно разговаривать.

– Стася, посмотри на меня.

Я подчинилась, подняла голову и растворилась в его глазах. Оказывается, у Альдова глаза цвета молочного шоколада, теплые и добрые. Он не имеет права заглядывать в меня этими шоколадными глазами, он не имеет права обнимать меня и говорить, что все хорошо, когда все плохо. Он – единственная постоянная величина в моей жизни, а постоянная величина не должна изменяться.

Жаль, что постоянная величина не знала о моих мыслях, Егор осторожно, словно опасаясь нарушить несуществующее равновесие, погладил меня по щеке. Пальцы у него шершавые, и кожа потом долго горела от их прикосновения.

– Почему ты не сказала?

Я лишь молча пожала плечами, говорить все еще было тяжело, я боялась, что стоит открыть рот, и слезы вернутся.

– Авиакатастрофа?

Я кивнула. Авиакатастрофа. Самолет-птица. Синее-синее небо, черное поле и льнущие к земле крылья, машины и люди, люди и машины.

– Муж?

Снова кивок и снова воспоминания. Толик, который убеждает меня не волноваться, он обещает позвонить сразу, как долетит, и небрежно целует в щеку на прощание. Мы уверены, что расстаемся ненадолго, я уже приобрела билет на следующий же рейс, и… Билет мне потом обменяли, и я вернулась в пустую квартиру к мертвым цветам и живым воспоминаниям.