Самый жестокий месяц - Луиз Пенни

– Это книга Мадлен?

– Вы предполагали, что кого-то другого?

– Я не знаю, как тут циркулируют книги. Люди дают их почитать друг другу. Это сущая беда книготорговца. Они не покупают – обмениваются.

Мирна действительно выглядела расстроенной, но Гамаш подозревал, что причина этого не бродячие книги. Она оглядывала зал, нервничала, явно чувствовала себя не в своей тарелке.

– Что случилось? – спросил Гамаш и тут же нашел ответ.

Глаза Мирны остановились на сухопаром человеке у стойки бара. Вид у месье Беливо был печальный и потерянный.

– Он всегда такой. – Мирна взяла горсть орешков кешью, просыпав немного на стол.

Гамаш с рассеянным видом подобрал их и сунул себе в рот.

– То есть?

Мирна немного подумала.

– Я знаю, у него были причины. Его жена перед смертью долго болела. Теперь умерла Мадлен. И все же он работает, открывает по утрам магазин и стоит за прилавком.

– Может, он привык к горю. Может, для него это состояние стало нормой.

– Возможно. Вы бы смогли на следующий день после смерти жены открыть магазин и работать?

– Мадлен не была его женой, – сказал Гамаш, спеша прогнать образ мертвой Рейн-Мари.

– Жинетт была его женой, и он на следующий день открыл магазин. Он что, такой сильный или мы имеем дело с близким врагом?

– С чем с чем?

– С близким врагом. Это такая концепция в психологии. Две эмоции, внешне похожие, но на самом деле противоположные. Одна выдает себя за другую, и ее принимают за другую, но одна из них – здоровая, тогда как другая болезненная, извращенная.

Гамаш положил очки. От высокой влажности пальцы у него стали мокрыми. Или это ладони внезапно вспотели? Шум грозы, дождя и града, неистово стучащего в окно, усилился, а разговоры и смех в бистро стихли.

Гамаш подался вперед и тихо спросил:

– Можете привести пример?

– Есть три пары, – сказала Мирна, тоже подаваясь вперед; говорила она шепотом, хотя и не знала почему. – Привязанность выдает себя за любовь, жалость – за сострадание, а безразличие – за самообладание.

Арман Гамаш помолчал несколько мгновений, глядя в глаза Мирны и пытаясь понять по их выражению глубинный смысл того, что она сказала. Он знал: у ее слов есть глубинный смысл. Только что было произнесено нечто очень важное.

Но он не понял этих слов в полной мере. Гамаш перевел взгляд на камин, а Мирна откинулась на спинку кресла и раскрутила красное вино в пузатом бокале.

– Не понимаю, – сказал наконец Гамаш. – Не могли бы вы объяснить?

Мирна кивнула:

– Легче всего понять жалость и сострадание. Сострадание подразумевает сочувствие, вы смотрите на страдающего человека как на равного. Если же вы жалеете кого-то, то чувствуете себя над ним.

Гамаш кивнул:

– Но отличить одно от другого затруднительно.

– Вот именно. Даже тому, кто испытывает эти чувства. Почти любой человек будет говорить о своем сострадании. Это одна из благородных эмоций. Но на самом деле это всего лишь жалость.

– Значит, жалость – близкий враг сострадания, – медленно проговорил Гамаш, переваривая услышанное.

– Верно, она похожа на сострадание, ведет себя как сострадание, но в действительности является его противоположностью. И пока действует жалость, места для сострадания не находится. Жалость уничтожает, выдавливает более благородную эмоцию.

– Потому что мы обманываем себя: думаем, что испытываем одно чувство, а на самом деле нас одолевает другое.

– Обманываем себя и обманываем других, – добавила Мирна.

– А любовь и привязанность? – спросил Гамаш.

– Классический пример – мать и дети. Некоторые матери видят свой долг в том, чтобы подготовить детей к жизни в большом старом мире. К независимости, к браку, к рождению собственных детей. К тому, чтобы самим выбирать место, где они будут жить так, чтобы чувствовать себя счастливыми. Это любовь. Другие же – и мы все их видим – вцепляются в своих людей. Переезжают в тот же город, в тот же квартал. Живут за их счет. Удушают их. Манипулируют ими, пытаются вызвать у них чувство вины, калечат их жизни.

– Калечат? Каким образом?

– Не учат их независимости.

– Но тут речь идет не только о матерях и детях, – сказал Гамаш.

– Верно. То же самое случается в дружбе. В браке. В любых личных отношениях. Любовь хочет для других лучшего. Привязанность берет в заложники.

Гамаш кивнул. Он видел себя участником этого. Заложникам не позволялось бежать, а когда они пытались, происходила трагедия.

– И последнее? – Он снова наклонился к Мирне. – Что там было?

– Безразличие и самообладание. Я думаю, что это худшие из близких врагов, самые губительные. Самообладание – это равновесие. Когда в нашей жизни случается что-то из ряда вон выходящее, мы остро переживаем, но у нас есть возможность преодолеть это. Вы наверняка сталкивались с подобными вещами. Люди так или иначе переживают смерть собственного ребенка или супруга. Я, как психолог, постоянно с этим сталкивалась. Это невероятная скорбь и печаль. Но люди где-то внутри себя находят опору. Она называется самообладанием. Это способность принять происходящее и двигаться дальше.

Гамаш кивнул. Семьи, сумевшие пережить смерть близкого человека, всегда вызывали у него сочувствие. Некоторые из них даже находили в себе силы простить убийцу.

– И чем это отличается от безразличия? – спросил он, не видя связи.

– А вы подумайте. Все эти стоические люди. Твердость духа. Спокойствие перед лицом трагедии. И у некоторых действительно хватает на это мужества. Но некоторые, – она еще больше понизила голос, – просто психически больные. Они вообще не чувствуют боли. И знаете почему?

Гамаш хранил молчание. Гроза налегала на окна, словно отчаянно хотела прервать их разговор. По стеклу молотил град, его залепляло снегом, скрывая из виду деревню, и наконец создалось впечатление, что они с Мирной остались одни в этом мире.

– Другие им безразличны. Они чувствуют не так, как остальные люди. Они как человек-невидимка: сверху человеческая одежда, а внутри – пустота.

Гамаш почувствовал, как мороз побежал по его коже, и знал, что она под рубашкой покрылась пупырышками.

– Проблема в том, чтобы отличить одно от другого, – прошептала Мирна, уставившись взглядом в месье Беливо. – Люди, наделенные самообладанием, отличаются необыкновенной храбростью. Они принимают боль в себя, полностью ощущают ее, а потом прощаются с ней. И знаете что?

– Что? – прошептал Гамаш.

– Внешне они такие же, как те люди, которым все совершенно безразлично. Сдержанные, спокойные и собранные. Мы почитаем это. Но вот кто отважен, а кто близкий враг?