Черт из тихого омута - Галина Владимировна Романова

Кружилин с напряженным возбуждением ждал появления в своем кабинете Ребриковой Татьяны. Сегодня ночью его вдруг озарило, да так, что он промучился в бессоннице оставшееся до утра время.

Почему он сразу не заметил этой очевидной лжи в ее словах? Потому что устал от постоянных допросов и нагоняев начальства? Может быть… А ночью вдруг бац — и понял, где именно она солгала! Ведь чувствовал, чувствовал, что дамочка чего-то недоговаривает, а пропустил сразу — что именно. Ну, ничего, сегодня он ее так пропесочит, что она выложит все как на духу! Это дело уже в зубах у начальства завязло. С него начинают совещание, им и заканчивают. Шутка ли: две подозреваемые дамочки — под стражей, а безусловных улик, указывающих на то, что именно они совершили преступление, до сих пор нет! Не найдено и орудие убийства. А это, по словам криминалиста, должен был быть обычный кухонный нож с широким лезвием. Таким его мать, например, разделывает курицу на куски. Охотничьим этот нож быть не мог, потому что лезвие у того много толще. Именно кухонный нож, так, во всяком случае, авторитетно заявил эксперт. Так вот, его ребята обшарили все вокруг, включая подвал, чердак, ближайшие к дому кусты, свалки и мусорные баки. Ножа не было. Мусор в те дни не вывозился, бастовала коммунальная служба этого района. Хоть одно сыграло им тогда на руку. Орудие убийства не было найдено.

Конечно, убийца мог выбросить нож в любом другом месте. А вдруг не выбросил! Вдруг неподалеку скинул! Но не нашли…

Ввели Ребрикову. Выглядела она гораздо хуже прежнего, хотя, казалось бы, куда уж хуже. Но прежде в ней хоть какая-то жизнь еще теплилась. И глаза горели, пусть ненавистью, но все же… Сейчас все было потухшим. Глаза померкли. Плечи осунулись. Волосы, и без того неприглядно выглядевшие, торчали клоками, будто Ребрикова всю ночь таскала себя за свои куцые пряди или билась головой о стену. Последнее исключать не стоило. Всякое могло быть…

— Итак, гражданка Ребрикова, — начал Кружилин, многозначительно глядя ей прямо в глаза. — Не буду ходить вокруг да около. Скажу сразу, что нам известно, что…

Он видел, как сразу напряглась ее шея и забилась синяя жилка на виске. Он угадал! Точно угадал! С чего бы ей тогда так напрягаться?

— Что известно вам, — закончил он после томительной паузы, за время которой Ребрикова все тянула и тянула за вязаное горло своего свитера. — Не хотите ничего добавить, чтобы, так сказать, облегчить свою участь? Можно было бы договориться… Вы понимаете, что вынужденная мера содержания под арестом может быть смягчена? Вы можете вернуться домой, к семье под подписку о невыезде. Так как?

Она уронила голову на грудь и заплакала. Плакала она некрасиво, сделавшись просто отталкивающе неприятной. И по мере того, как Ребрикова роняла слезы, Кружилин все больше склонялся к мысли, что он угадал.

— Вы мне солгали, — укоризненно произнес следователь и положил бланк протокола допроса на стол перед собой. — Давайте сделаем так, словно наша с вами теперешняя беседа — первая. Вы рассказываете мне все, включая те детали, которые совершенно неумышленно упустили. Я записываю с ваших слов. Вы подписываете протокол и едете домой, к детям. Хорошо?

Она кивнула, утирая ладонью мокрые щеки и сморкаясь прямо в подол юбки.

— Итак, этот человек был вам знаком? — Кружилин застрочил ручкой по бумаге.

— Нет, что вы! — сдавленно возмутилась она. — Я его впервые видела. Я не вру, это точно! Я решила пойти пешком, не стала дожидаться лифта. Только хотела начать спускаться по лестнице, когда дверь этой квартиры открылась. Я спряталась!

— Почему? — спросил Игорь, хотя был уверен в ответе.