Сверх отпущенного срока - Екатерина Островская

…Алексея вывели на площадь и сказали:

— Иди, артист! Живи дальше, если сможешь…

Его толкнули в спину. А он упал, потому что не мог стоять.

Разрушенный город крутился, переворачиваясь. Дрожало закрытое черным дымом небо. Он упал, ударившись щекой о щербатый асфальт, и увидел возле своих глаз бурое пятно застывшей крови. И ничего в мире не было, кроме этого пятна, да еще горького запаха разрушенного города, в котором сгорели дома, деревья, люди и надежды. Алексей знал, что его не отпустят, что сейчас прозвучит выстрел и звук его будет последним, который донесется до слуха. А может, его убьют так же, как Лебедева. Но ему стало уже все равно. Сильно болела голова, и не было никакого другого желания, кроме одного — зажмуриться, потом открыть глаза и оказаться где-то далеко. Он так и сделал: закрыл глаза, открыл и увидел пятно крови. От этой лжи стало невыносимо обидно. Из горла вырвался хрип — от безысходности.

Чья-то рука схватила его за ворот бушлата и оторвала от земли. Его держали за плечи и смеялись.

— Иди, артист…

Он неуверенно шагнул. Потом сделал еще два шага, стараясь держать равновесие. Простреленная рука болталась, как плеть. Алексей не чувствовал ни руку, ни всю левую половину тела. Только сердце билось громко и гулко, отдаваясь набатом в голове.

И все равно до него донеслось, как кто-то сказал за спиной, наверное, в рацию:

— Тут русский пошел, ты его пропусти. Пусть себе идет дальше.

«Не убьют, не убьют…» — застучало в сознании.

Алексей остановился и на слабых ногах обернулся всем телом. Увидел разрушенные стены вокзала, черный снег, густо усеянный кусками кирпичей и мелкой рыжей крошкой, трупы, сваленные в кучу. К этим кучам подтаскивали еще и еще тела, волоча мертвых за ноги.

К тому, кто говорил по рации, подбежал бородач в камуфляже и сказал что-то по-чеченски.

Человек опустил руку с рацией, посмотрел на Дальского и ответил по-русски, вероятно, чтобы Алексей понял:

— Живой, говоришь, полковник? Тогда тащи его сюда. Я его сейчас на маленькие кусочки резать буду.

Надо было бежать оттуда, но Алексей пошел, качаясь, обратно к вокзалу. Шел медленно, боясь упасть, потому что сам бы уже не поднялся. Он видел, как волокли начальника штаба. Как бросили его возле кучи убитых. Подошел и опустился на колени.

— Ты один? — спросил полковник и захрипел. Пытаясь подняться и закричать, схватил Дальского за руку. — Ты один живой?

Дальский молчал, не зная ответа. Возможно, один. Или их двое. Но ведь и их сейчас…

Его отпихнули, и он упал.

— Иди отсюда, артист, пока отпускаем.

Алексей все же встал на ноги.

Шагнул к полковнику, но его опять отпихнули.

— Пошел отсюда, шакал!

Начальник штаб поднял голову, чтобы увидеть Алексея.

— Иди, солдат. Иди, дорогой. Ты один остался. Расскажи про нас…

Он шел, падал, поднимался, снова шел… Где-то гремели выстрелы, и Дальский направлялся туда, откуда доносились звуки. Оказался на путях и побрел, спотыкаясь о рельсы. Потом остановился у какого-то разрушенного кирпичного домика и увидел трупы. Он снова очутился возле вокзала! А может, и не уходил от него. Теперь Алексей стоял возле кирпичного пакгауза. Здесь лежали трупы ребят, с которыми он был рядом двое суток назад и о чем-то говорил с ними. Тогда Дальский понял: отсюда ему не уйти. Сколько бы раз он ни начинал свой путь, куда бы ни повернул, все равно неведомая сила каждый раз будет возвращать его сюда снова и снова. Пространство мира замкнулось. Теперь некуда идти, потому что мира больше нет.

Алексей поднял лицо к небу, в котором не было ничего, кроме тьмы и ветра, и закричал, чтобы услышал хоть кто-нибудь, выживший в этом безумии.

Хотел крикнуть.

Но лишь задохнулся в бессильной злобе.

— Н-не-ет…

— Что с вами?

Из тьмы прилетел чей-то взволнованный шепот.