Сверх отпущенного срока - Екатерина Островская

Лена приехала к ним через полгода. Нина ходила с ней по музеям и даже привела ее в детский театр, где тогда служил Алексей. В тот день он был на сцене, изображал очередного ежика. Было ли интересно тринадцатилетней девочке — неизвестно. Но Нина после спектакля провела ее за кулисы, и Лена увидела, как все эти песики, ежики, лисички и зайчики пьют портвейн, не сняв своих костюмов и не смыв с лица нарисованные усы.

Нина купила девочке кроссовки и джинсы, проводила ее на вокзал. Некоторое время Алексей и Нина звонили в Старую Руссу, а потом перестали. О Петре не было никаких вестей.

Через шесть лет в квартире Дальского раздался звонок, и незнакомый женский голос сказал:

— Это Лена из Старой Руссы. Я вам звоню, чтобы узнать, как ваши дела.

Дальский ответил:

— Все замечательно.

Тогда Лена сообщила, что недавно вышла замуж. И что звонила в Москву, хотела его с женой пригласить на свадьбу, но несколько дней подряд в квартире Дальских никто не снимал трубку.

— Как мама? — спросил Алексей.

— Мама умерла два года назад. Умерла легко: поднималась по лестнице, села на ступеньку, и все.

— Жаль ее.

Лена вздохнула. Помолчала, а потом произнесла:

— Спасибо вам. Вы очень помогли нам. Я не про деньги. Просто мама увидела вас и поверила, что Петя живой и вернется скоро, раз кто-то выжил тогда. До последних дней верила. Она иногда диктовала мне письма для вас, а я читала ей ответы.

— Какие письма? — не понял Дальский.

— Ну, те, что вы нам писали: про себя, про свою работу в театре, про то, что Петя обязательно вернется. Не знаю, догадывалась ли мама, что я сама сочиняла их, но нам обеим было от этого легче. А деньги я верну.

Алексей не успел ничего сказать, потому что Лена уже отключилась.

Он сидел на кухне. В глазах потемнело, и застучало в висках.

— Кто звонил? — крикнула из комнаты Нина.

— Из театра.

За стеной надрывался от бразильского горя телевизор. Дон Педро никак не мог добиться любви донны Хуаны.

Дальский открыл холодильник и достал бутылку водки, налил полный стакан и поставил его на стол. Закрыл глаза и сразу увидел разгромленное здание вокзала, по которому полз удушливый дым. Во мраке шли люди и освещали лица лежащих фонариками. Перешагивали через убитых, а раненых добивали. Алексей лежал на спине и не мог пошевелиться. Под головой у него было чье-то тело. Может быть, труп. А в голове гудел колокол, и мутило так, что внутренности рвались наружу. Как и когда его принесли сюда, к сваленным в кучу убитым, он не помнил. Помнил лишь, что его вывернуло наизнанку с кровью и красной кирпичной пылью. Потом он потерял сознание, а когда очнулся, увидел людей с фонариками. Увидел, как поставили на колени Лебедева, как кричали раненые, видя, что их убивают. Но все это происходило как бы не здесь, а где-то далеко, может, в каком-то фильме или во сне. И Алексею было уже все равно, чем тот фильм или сон закончится. Отчетливо увидел, как раненый полковник Белов поднял пистолет и несколько раз выстрелил по силуэтам с лучами смерти в руках. И сразу ударили несколько автоматных очередей. Потом поднялся кто-то с перебинтованной нижней частью лица.

— Сержант! — хотел крикнуть Дальский и захлебнулся кровью.

Подошли и к нему, осветили фонариком.

Кто-то опустился рядом на корточки, приставил к горлу десантный нож.

— Э-э, — прозвучал веселый голос, — откуда я твое лицо знаю, а?

Алексей хотел отвернуть лицо от широкого лезвия, но голова не слушалась.

— Ты на одного артиста похож, да? — спросил тот же голос. — Но тебе здесь не кино. Здесь люди свою родину защищают. Мы — волки и всех вас порвем. Смотри, как!

Еще несколько лучей ударили по глазам.

— Конечно, он артист, — сказал другой голос.

— Ты понял? — спросил тот, кто узнал его первым. — Придешь домой, скажи, что мы тоже искусство любим…

Дальский, сидя в одиночестве в отдельном кабинете московского ресторана, поднял стакан и осушил его залпом.

— За тебя, сержант.