Тайна, приносящая смерть - Галина Владимировна Романова

До дома Михаила Никонова Бабенко еле дошел. Руки тряслись, по спине пот ручьями, в голове шумело, как с похмелья. Давненько он подобного волнения не испытывал. Давненько не испытывал такого азарта. Со дня смерти мужа Маши Углиной. Тогда, помнится, он тоже взял след. И шел по нему, высунув язык, как та собака. И добрался почти до убийцы, и чуть было его за шиворот не схватил, да по рукам надавали в городе.

– Ты что, Павел Степанович?! Офонарел совсем?! Ты знаешь, чей это сын?

Этот чей-то сын был подонком, каких мало. И в их деревне время от времени куражился с друзьями. На природу выезжал, как любил тот не говорить – выплевывать толстыми размазанными какими-то губами. Они с друзьями набивались в Маринкин магазин, долго потешались над скудостью ассортимента. Потом начинали скупать водку, шпроты, недорогую колбасу и затем приступали к куражу.

В один из таких куражных вечеров, а точнее ночей, и попался ему, видимо, под руку муж Маши. Тот тоже коряв был по сути своей. И замечание не раз молодняку в магазине делал. Те косились недобро, но помалкивали при народе. А вот этот чей-то сын не молчал. И однажды брякнул, что мужику, попадись он ему под руку на узкой тропе, не поздоровится.

Видимо, попался-таки дурак Углин под руку, не той тропой возвращался с очередной гулянки к себе домой. Проломили башку идиоту.

Бабенко тогда один из немногих землю носом рыл, все вынюхивал, расследовал, мероприятия проводил, короче, по полной и правильной программе, пока по рукам не надавали и место ему его не указали. Обиделся Павел Степанович тогда сильно. Очень обиделся и даже позволил себе водки попить пару дней с горя. Со временем все улеглось, обида подзабылась, но этот вот охотничий азарт, высыпающий потом меж лопаток, дробящий каждый шаг на слабую неуверенную поступь, он помнил отлично.

– Здорово, Михаил, – поприветствовал он хозяина добротного дома под модной зеленой крышей.

Тот воткнул в землю лопату – перекапывал палисадник, в котором теперь жди не жди ничего не расцветет. Глянул на участкового из-под ладони. Кивнул сначала, потом с сожалением глянул на клок недокопанной земли размером с бабий платок. Сплюнул под ноги украдкой и нехотя двинул к калитке.

– И тебе не хворать, Степаныч, – он пожал протянутую руку. – Чего в такой зной по деревне носишься? Вот тебе не сидится в тенечке-то. Выходной сегодня будто. И ведь даже у тебя выходной поди.

– Нет у меня выходных, Михаил, – распрямил тут же спину Бабенко, глянул гордо, хоть гимн запевай, так его разобрало. – Наша служба, она, сам понимаешь...

– Ну да, да, и опасна, и трудна. – Михаил вдруг хихикнул. – А чего это ты к себе белым днем Маринку-то поволок? Что, так невтерпеж, а, старый хрыч?

И ткнув засмущавшегося до пунцовости участкового в бок, он заржал. Широкая, еще, наверное, от деда старомодная хлопковая рубаха заходила складками вокруг худого Мишкиного тела.

– Неучтиво ведешь себя с представителем власти, – набычился Бабенко. – И Маринку я не тащил к себе в дом, а пригласил в роли свидетеля.

– Ага! – Михаил вдруг согнулся в коленках, с силой шлепнув себя по костлявым бокам, заржал пуще прежнего. – Так это теперь называется, да!!! С меня какие свидетельские работы? С меня морока одна!

– Вот насчет этой самой мороки я и хотел с тобой побеседовать. – Бабенко схватил горстью широченный Мишкин рукав, закатанный до локтя, потащил мужика к крыльцу его дома.

Тот послушно дошел до крыльца, но в дом участкового не повел. Жестом пригласил усаживаться на ступеньки. Бабенко уселся, чего манерничать, если у себя дома так же вот на ступеньках сидит. Разложил на коленках старомодный, почти истлевший на сгибах планшет, за счет одной застежки в том жизнь только и держалась. Блокнот, в котором он вел записи по убийству Маши Углиной, закончился, аж на картонной обложке дописывать пришлось про Володьку-библиотекаря.