Ученица Шерлока - Лори Р. Кинг

Его слова были сказаны спокойным голосом, но скрывавшийся за ними смысл меня потряс, ибо то, что он мне предлагал, могло заставить задуматься любого взрослого мужчину. Рассудительный Холмс, который редко с кем даже советовался, Холмс, которого, мне казалось, я так хорошо знала, этот Холмс теперь собирался броситься в пропасть, рассчитывая только на то, что я поймаю его внизу.

Более того, этот человек не позволял рисковать даже своему приятелю Уотсону, служившему до этого в армии, он постоянно защищал и оберегал меня, был настоящим джентльменом викторианской эпохи – и вот он теперь подвергал опасности не только свою, но и мою жизнь. Эта перемена, которую я заметила в нем, меня удивляла, как и та отчаянная решимость, с которой он готовился к бою. В нем не осталось сомнений, все было решено, и он ясно дал мне понять, что собирается обращаться со мной на равных. Он вручал мне не только свою жизнь, но и мою собственную.

Я знала об интеллекте этого человека, о его гуманизме и великодушии, но не догадывалась, что он обладал такой силой духа. Это новое знание было подобно землетрясению.

Не знаю, как долго я смотрела на маленькую шахматную фигурку, вырезанную из дерева, но когда я подняла голову, то увидела, что сидящий напротив меня человек словно ждет чего-то. Я не сразу поняла, что он задал мне вопрос. Решать было нечего.

– Столкнувшись с необъяснимым, – вымолвила я дрогнувшим голосом, – некоторые выбирают невозможное.

Он одобрительно улыбнулся, а затем произошло чудо. Холмс протянул свои длинные руки ко мне, я как испуганный ребенок подошла к нему, и он меня обнял, сначала неуклюже, а затем более свободно, пока я не почувствовала, что дрожь внутри меня унялась. Ощущая биение его сердца, я чувствовала себя в безопасности. Свет лампы дрогнул и погас, оставив нас двоих в темноте.

* * *

Два дня спустя мы увидели стены Акки, возведенные еще крестоносцами и столь не похожие на залитые солнцем камни Иерусалима, что остались в восьмидесяти милях отсюда. Золотые стены Иерусалима искрились и сияли, а город стонал неслышимой песней радости и боли, а стены Акки были тяжелыми и толстыми, и их песня была многоязычным погребальным плачем. Прохожие невольно держались середины улиц, избегая тени. Даже Али и Махмуд, идя, как обычно, впереди нас шага на четыре, придерживались центра улицы, словно стены были грязными. Я пыталась отогнать это мрачное настроение, но оно упрямо возвращалось.

– Интересно, что бы нам поведали эти камни, если бы смогли заговорить? – произнесла я.

– Для ума, привыкшего наблюдать и делать выводы, не составит труда узнать характер создателя по его творению, – сказал Холмс и указал на высокие здания, нависшие над нами и словно пытавшиеся закрыть небо. – Взять, к примеру, музыку Моцарта: безумная радость и плач заложены в его мелодиях.

Наконец мы вышли к воде, но, повернув за последний угол, обнаружили, что Али и Махмуд исчезли. Внезапно я почувствовала, что мне не хватает этих двух спин, маячивших перед нами в течение недель, но Холмс улыбнулся и подтолкнул меня вперед. Прежде чем двинуться самому, он выкрикнул в воздух:

– Мархаба! Счастливо вам, Али и Махмуд!

Я присоединилась к нему, и мы подошли к берегу, где мы сидели за чаем до наступления темноты. Там нас и нашел один из членов экипажа, доставившего нас в Яффу месяц назад.

Вскоре мы стояли на палубе и смотрели, как огни Палестины тают за кормой. Иерусалима не было видно, но мои глаза, казалось, ощущали легкое сияние на юго-востоке, словно там пряталась частичка солнечного света. Я запела на иврите.

– Ты пела это той ночью, не так ли? – спросил Холмс. – Что это?

– Это псалом, одна из самых выразительных древнееврейских песен.

Я перевела ему несколько строк:

"На реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе.

На вербах посреди его повесили мы наши арфы.

Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши – веселия: «Пропойте нам из песней Сионских».

Как нам петь песню Господню на земле чужой?

Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя.

Прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя".

– Аминь, – пробормотал он, в который раз удивляя меня.

Огни окончательно растворились в темноте, и мы спустились вниз.